В 1988 году началось творческое сотрудничество художника с одним из самых известных галерейщиков Парижа Клодом Бернаром. Галерее «Клод Бернар» 45 лет. И если сам владелец – последний из могикан, то и предпочтения его распространяются на таких ныне здравствующих корифеев современного искусства, как живописец Матта (его выставка недавно состоялась у Бернара) и фотохудожник Картье-Брессон, который выставит свои работы летом. На прошлой неделе на улице Боз-Ар открылась пятая по счету персональная выставка Штейнберга, на которой он демонстрирует 60 произведений, созданных в последние годы.
Накануне вернисажа Эдуард Аркадьевич принял нашего корреспондента в своей парижской квартире, расположенной в историческом месте. Здесь, на улице Кампань-Премьер, в двух шагах от бульвара Монпарнас, в разное время жили Пикассо, Кандинский, Макс Эрнст, Миро, Юрий Анненков, Маяковский, Николя де Сталь, Зинаида Серебрякова, Александр Бенуа. Мастерскую Э. Штейнберга когда-то занимал Оскар Домингес, а на той же лестничной клетке в начале прошлого века находились ателье Осипа Цадкина и Фужиты.
– Эдуард Аркадьевич, детство у вас было не из легких: репрессированный в 1937 году отец во время войны ушел на фронт, а вернувшись, был снова арестован. Вам рано пришлось начать трудовую жизнь, в послужном списке – такие профессии, как рабочий, сторож, рыбак. В искусстве часто называете себя самоучкой. А как вы начали рисовать и кто был вашим учителем?
– Благодаря отцу и художнику Борису Свешникову я попал в замечательное интеллектуальное окружение. В тот момент жизни мне просто повезло. Папе после тюрьмы предписали обосноваться за 101-м километром – он выбрал Тарусу, где жили многие бывшие заключенные, люди исключительные. Они вели философские споры, говорили о Мандельштаме и Цветаевой в то время, когда эти имена еще нигде не упоминались. Основы рисования были заложены сначала в кружке Дома пионеров, потом по совету отца, выпускника ВХУТЕМАСа, без устали копировал классиков – Рембрандта, Калло. Много времени проводил на натуре: писал пейзажи, натюрморты.
Меня тогда охватило совершенное безумие: работал как ненормальный, по пятнадцать часов в сутки, будто в меня какой наркотик закачали. И через несколько лет, в 1961 году, уже выступал на выставках советского искусства. Конечно, все время читал, в том числе и философские труды.
– Начало было традиционно фигуративным. А как вы пришли к геометрической абстракции?
– Постепенно натюрморты стали переходить в абстрагированную живопись. Передо мной стали вставать вопросы земли и неба, камня, дыры, волновали проблемы метафизики. В 1970 году я написал картину, посвященную абстрактному периоду Николя де Сталя, о котором в то время и не слышали в СССР. В Тарусе я снимал комнатку у жены расстрелянного священника Марии Ивановны, удивительно чистого человека, которую я очень любил. Когда она умерла, меня захватила тема смерти и похорон. Не миновал я и влияния символистов – Врубеля, Борисова-Мусатова.
В моих работах геометрия переходит в знак, тот в свою очередь несет смысловую философскую нагрузку: треугольник – символ Троицы, круг – солнца или движения, времени. Язык геометрии вольный. Мир же настолько несвободен, что нужно обладать непроходимой наглостью, чтобы навязывать зрителю, особенно в трактовке современного искусства, свою концепцию. Имеет ли мастер на это право? Я стараюсь соблюдать честность, не хочешь – не смотри.
– Считаете ли вы себя последователем Малевича?
– Безусловно. Но хочу подчеркнуть, что я не абстрактный художник, а нормальный реалист. И считаю, что с точки зрения банального реализма лучше сделать фотографию. Посмотрите на любое мое полотно: небо, земля, крест, круг – читайте, здесь все сказано, какая же это абстракция? Мы сидим с вами в мастерской, то есть в доме, а ведь это куб. В русском искусстве и не было чистых абстракционистов. У Кандинского и Малевича всегда присутствует напоминание о сюжете, связь с пейзажем, в их работах нет голой игры форм или комбинации пятен. И еще я себя называю почвенником. То есть твердо стою на той земле, на которой родился, и в искусстве для меня важен момент ее окраски.
– Другими словами, живя в Париже, вы продолжаете красить красками той земли, на которой произрастали?
– Вот именно. Я остался нонконформистом. Выступаю против глобализма, эдакого видоизмененного интернационала, против американизации мира. А люблю послевоенное поколение (французское, немецкое), связанное с экзистенциализмом. И в Париже я всего лишь зимую, а на пять месяцев уезжаю в родную Тарусу.
– В ваших работах прослеживается деление холста на две части: верх и низ. Вы, наверное, религиозный человек?
– Не церковный, но верующий. Поэтому стараюсь никого не судить, придерживаться определенных правил. Пишу нормальную жизнь, в которой есть земля и небо. Получаются произведения, наполненные религиозными символами: крест, черное и белое, жизнь и смерть, пустота. Сказывается увлечение первым русским авангардом, язык которого я решился восстановить.
