– Слава богу, что озабочено. Это один из подарков Бога русскому искусству и литературе. Мы создавали огромную страну, придумали идеологию, вели войны – и не только Гражданскую. А все упиралось в этого маленького человека, которого не замечали и который был жертвой истории. Строит страну он, а не олигарх, который тебе пятачок из кармана достанет. В России сто человек быстро захватили миллиарды, как в свое время большевики – власть. А толку-то что? Когда в Тарусе сгорела дача Паустовского, никто из олигархов не захотел помочь, а этот писатель – кусок нашей истории.
– Несколько лет назад ты назвал русское искусство провинциальным. Что ты имел в виду?
– Я имел в виду плагиат изобразительного языка и плагиат идей. Когда началась перестройка и рухнул «железный занавес», все самое плохое, что есть на Западе, поехало к нам.
– Твоя живопись связана с иконой?
– Не только с иконой, но и с пейзажем. Для меня картина – это дневник, в котором я пытаюсь связать старое и новое время с моими впечатлениями. Икона для меня – прежде всего пространство культа. У нее вневременной художественный язык, который идет от Византии. Как художник я вышел из русского авангарда, который был связан с русской иконой. Именно через икону я понял Малевича и осознал, что делаю сам. Под иконой я подразумеваю Бога, религию. И Репин, и передвижники испытали на себе большое влияние Европы, а вот икона все-таки воссоздала что-то неповторимо самобытное, которое повлияло и на авангардное, на светское искусство Малевича, человека религиозного.
– Однажды ты сказал, что хотел бы быть «скромной тенью Малевича». Не слишком ли ты себя принижаешь?
– А я хочу себя принижать, потому что я не художник, который ячествует. Я все-таки не совсем Малевич, хотя испытал его большое влияние и этого не стесняюсь.
– Кто-то сказал, что в русском искусстве Левитан и Малевич не являются антиподами.
– Может быть, такая оценка справедлива. Думаю, что их связывает то, что они оба из России.
– Чем привлекает сегодня Запад русская культура?
– Своими праведниками и исповедниками – Достоевским, Соловьевым, Флоренским, Малевичем. В начале нынешнего века как раз во Франции и возник большой интерес к русской культуре, к философии, к богословию. Я думаю, что это может быть вызвано и взрывом мусульманства, которое адаптируется во всем мире лучше, чем христианство.
– Почему в Париже русские художники, которых здесь так много, не только друг с другом не общаются, но и за глаза друг друга поругивают?
– Возможно, это происходит потому, что каждый художник самоутверждается и ждет аплодисментов. Когда же аплодируют другому, он нервничает. Это нормально. Искусству присущ элемент соревновательности.
– Сегодня многие художники, деятели культуры, да и вообще интеллигенция не выдержали испытание деньгами и славой.
– Интеллигенция не отвечает ни за что. Вначале она сделала первую революцию, потом – вторую, сейчас кто-то хочет и третью. Ну а если ее спросить: «Что дальше?», она ответит: «А это уже меня не интересует».
– Ты больше 20 лет живешь в Париже, который на протяжении столетий считался городом-светочем, Меккой мирового искусства. Сегодня город на Сене превратился просто в великий город-музей.
– Париж – это не музей, а кладбище культуры. Есть, конечно, классика, которая хранится в Музее Оранжери или в Лувре. А что дальше? Пройди по парижским выставкам и галереям, и ты увидишь, что это просто катастрофа. Сейчас глобализация ведет к тому, что все становятся одинаковыми – что китайцы, что русские, что французы. Европа продолжает жить своей буржуазной жизнью и ничего не замечает, только развязывает войны и думает, что она одна в мире. Но Европа тоже грохнется. Пускай почитают «Три разговора» Владимира Соловьева.
– Сохраняют ли свои позиции на арт-рынке инсталляции, которые заполоняли галереи, салоны и ярмарки современного искусства?
– Да их почти никто не покупает! От них отказываются. Умирают не только инсталляции, но и вообще искусство. Это происходит потому, что оно больше не контачит ни со временем, ни с человеком. Посмотри, все похоже: километры картин, километры инсталляций, за которые платят километры денег.
– Однако мы привыкли считать, что жизнь коротка, искусство вечно и красотой мир спасется.
– Достоевский тоже мог ошибаться. Разве можем мы сказать, отчего мир спасется?! У меня пессимистический взгляд на жизнь. И искусство действительно умирает. Мы будем целый год обсуждать, что происходит на «Эхе Москвы», вместо того чтобы говорить о Дюрере или Кранахе, Ван Гоге или Кандинском.
– Либеральные критики убеждены, что картина далеко не единственная форма существования искусства и чем быстрее она отомрет, тем лучше.
– Я думаю, что критики заблуждается. Нельзя принимать их слова за последнюю истину. Картина пока никуда не ушла. Чего они болтают? Даже соцреализм не умирает. Соцреализм в Советском Союзе я сравниваю с американским искусством – они очень похожи. Когда я приехал в Соединенные Штаты и пошел в музей, то увидел там наш «суровый стиль». Только сделали его американцы.
