У меня, с одной стороны, была попытка найти возможность проживания, служения и сопротивления большевизму, с другой стороны – возможность остаться самим собой, найти какое-то спасение. И я нашел его в формуле Достоевского: «Красота спасет мир». Я связал и язык Казимира Малевича, и то, что в моих работах не видно, то есть язык итальянского художника Моранди, который тоже занимался метафизикой. Сегодня я продолжаю работать в этих двух ипостасях, но, конечно, в первую очередь это Малевич. И попытка найти духовную окраску русского сознания.
Мы жили в закрытом обществе, у нас главенствовал совсем другой язык, который обслуживал советское большевистское государство, и я не ожидал, что я был актуален и современен в 60-х и 70-х годах, когда Запад тоже искал возможности абстрактного искусства. Это группа Зеро, открытие Казимира Малевича, минимализма. Я говорю здесь про язык искусства. Но у меня всегда присутствовала и содержательная сторона. Я никогда не отрицаю религиозной возможности, попытки найти духовность в том языке, в котором я работаю. Никогда не было у меня желания отрицать свои корни. Это действительно наркотик, нечто врожденное, кусок моей жизни, который я выражаю этим языком. Я никогда не забывал о традициях. Да, я могу сказать, что мое искусство связано с иконой, но это светская возможность найти себя и приблизиться к Богу.
Жиль Бастианелли:
Почему ты выбрал Францию, в частности Париж?
Эдик Штейнберг:
Меня привлекла в Париж моя давняя любовь к французскому искусству, но самое главное – культура той первой русской эмиграции, которую большевизм выкинул с родины. Франция приняла миллион людей разных социальных слоев, в частности, была огромная прослойка людей культуры. Это были философы, писатели, художники и т.п. Многие из них смогли адаптироваться, потому что они были все же европейцами и смогли войти во французскую интеллектуальную среду. И как бы слиться с французской элитой.
Большевики начали создавать так называемую новую культуру, а та культура, которая выехала во Францию, была под запретом. Я вырос при советской власти и в СССР, где за подобную любознательность или попытку найти какие-то традиционные корни… можно было угодить в ГУЛАГ. Мое внимание было обращено на эту интеллектуальную среду. Русская эмиграция – это та культура, которая сегодня уже адаптирована в России, это та культура, которая была изгнана и имеет очень серьезное значение для будущего России и для будущего Европы. Без прошлого нет будущего, и мне кажется, что все мое творчество, вся моя жизнь, связанная с моим ремеслом, вся окрашена, построена на фундаменте той культуры, которую большевики изгнали из страны. Это, конечно, Бердяев, Шестов, Франк, писатели Бунин, Зайцев, Осоргин, Газданов… Я приехал сюда, когда мне было уже 50 лет, то есть был уже человек в возрасте, и я как бы заново открывал всю эту русскую эмиграцию.
Вторая сторона: я очень любил французскую культуру и искусство, то, что было доступно. Потому что, имейте в виду, Пикассо был показан только после смерти Сталина. В музеях были сняты картины французских импрессионистов, был снят Ван Гог, которого я очень любил и на работах которого было воспитано целое поколение русских художников, живущих в СССР. Воспитание не как язык живописи, а как попытка быть свободным.
Мне предлагали выбрать и США, и Германию, но все-таки я остановился на Париже, потому что это моя давняя любовь, которую я до сих пор ношу в себе.
Во Франции я себя поставил на свое место: снял комплекс неполноценности провинциального сознания. Мне кажется, в этом смысле я правильно сделал свой выбор.
Европа меня окрасила. Структура цвета и света очень сильно поменялась. Я стал с Европой. Я вышел из маргинального состояния. Это правда, но как я могу отказаться от памяти?
– Начнем с того, что ты происходишь, как прекрасно известно, из художественной семьи.
– Не только из художественной. Из литературной семьи, из переводческой семьи.
– Расскажи подробнее.
– Папа – это не только мой учитель. Хотя мать мне ближе. Папу я увидел практически только в 1954 году. Он сидел два срока. И война. Его судьба обычна для всех советских людей. Он родился до революции в Одессе. Его дедушка, мой прадед, был богатым купцом, торговал зерном, хотя и был полуграмотным. Он дал образование своему сыну. Мой дед был врачом и даже жил в Германии. А папу, когда ему исполнилось пять лет, отдали в школу Святого Павла – его вторым языком был немецкий. Конечно, обольщение марксизмом и тому подобным. Его другом по Одессе был поэт Семен Липкин. В 20-х годах они переехали в Москву. Папу начали печатать, потом он работал переводчиком. Переводил стихи, работал вместе с Багрицким, подружился с Арсением Тарковским. В 1937 году его забрали в лагерь. Я так понимаю, что его друг, югославский поэт Радуль Стиенский, написал на него донос. Папа построил дом в Тарусе в 1932 году. Он поехал за продуктами и уже не вернулся.
