Я один из первых начал восстанавливать русский авангард после забвения и уничтожения. Сейчас уже много последователей, которые, слава Богу, есть. Хотя сегодня это, к сожалению, превращается в спекуляцию.
Самуил Аккерман:
В вашем письме к Казимиру Малевичу вы говорили о богооставленности. Что такое богооставленность? Малевич пишет, что Бог скрывается в черном.
Эдик Штейнберг:
Это и есть богооставленность. Ницше говорит, что Бог умер, а русские говорят, что он оставил их на время. Вот мы и пожинаем эти плоды. Моя геометрия – это пространство памяти, в котором в разного рода конфигурациях присутствуют символы земли и неба. Я интуитивно предчувствовал развал советской системы. И в «Черном квадрате» Малевича почувствовал некоторое мистическое предсказание, предвидение. У меня задача всегда была не воскресить язык супрематизма, а понять, откуда вышел супрематизм сам по себе. Что это: язык катакомб, язык геометрии, пришедший из Византии? Или только квадрат… Может быть, в этом знаке без времени есть формула религиозной, духовной и материальной культуры. Тут уже свобода выбора. Видимо, иконы-квадраты были у сектантов. Я не придумал это, я где-то читал.
Это знали и Гершензон, и Малевич. С точки зрения церкви это дьявольщина, но с точки зрения свободы только Христос знает об этом, и мы узнаем, когда умрем. Это язык, который иллюстрирует и религию, и свободу, и историю искусства и общества. И черный квадрат – это и смерть, и сон, и чувство богооставленности, и многое-многое другое.
Жиль Бастианелли:
О чем вы думали, когда были в коме?
Эдик Штейнберг:
Я не думал об искусстве, я сам был искусством. Именно так. Я видел уже это без сна. Когда я проснулся, я не знал, где я нахожусь. Кровать для меня – это был остров, где я увидел Галю, Жиля и еще кого-то. Я начал вспоминать, что же со мной произошло. И у меня, как в кинематографе, всплыло: я лежал на кладбище и спал на могиле, потом проснулся и оказался на этом острове – кровати. У меня было ощущение, что я проснулся в Вене. (И дедушка, и еврейские корни, и музыка – все вместе.) Проснулся и увидел, что лежу абсолютно голый на кровати в больнице и думаю: «А где я нахожусь? Я в Вене, а как же попасть домой в Париж?» Я спрашиваю у медсестры: «Где я?» Она отвечает: «Это Париж. Вы что, с ума сошли?» А я-то думал, что я в Вене и как же добираться домой, ведь я голый, ни одного слова не знаю ни по-немецки, ни по-французски.
Самуил Аккерман:
Как вы ощущаете себя в Европе, в этом материалистическом мире?
Эдик Штейнберг:
Во-первых, не все так материализовано здесь. И это вызывает удивление. Бюрократические системы, как ни странно, немножко похожи с совдепом. Это правда. Но есть разные ниши, где можно учиться дышать. У меня французские друзья – совсем не материалисты, и новые русские друзья – тоже не материалисты. Вот я хожу по городу, паркам, музеям, выставкам, я смотрю и переживаю то, что я люблю, а не то, что на меня прыгает. В жизни и в искусстве интересно не то, что мы видим, а то, что мы не видим. При чем же тут материализм? Материализм, когда мы видим все как есть: палец есть палец, спичка – спичка, хлеб – хлеб. А я совсем по-другому живу.
Самуил Аккерман:
Для французских художников геометрия – это только украшение быта…
Эдик Штейнберг:
Тут каждый имеет свое право. Но для России это была уникальная ситуация. Русские поэты и художники авангарда услышали «музыку революции» раньше, чем она совершилась. Хотя геометрическая символика существовала и до христианства. Просто человечество забыло историю и память потеряло. Я не занимаюсь никакой провокацией, я делаю свою биографию, вот и все.
