Один мой приятель, ныне живущий в Германии, мне рассказывал, что как-то он помянул одного художника и Штейнберг тут же прочитал ему лекцию про этого художника. Я стал искать работы этого художника, и, когда уже приехал в Германию и отправился в Копенгаген, там оказалось самое большое собрание его работ. И все, что говорил Штейнберг, все совпало. Откуда он это знал, непонятно. Было такое впечатление, что он умел реконструировать по альбомам, репродукциям.
Эдик Штейнберг:
Дело в том, что Акимыч обладал огромной интуицией, он был очень образованный человек. В отличие от вашего покорного слуги он изучал историю искусства, его второй язык был немецкий, и он многое читал на нем в 20–30-х годах. Это не мы, «полуобразованцы». То, что твой приятель увидел в Копенгагене, для него, может, и было открытием, а для Акимыча это был кусок его жизни. Он мог рассказать и про историю искусства, и про медицину… Не зря же он в лагере резал трупы, был патологоанатомом. Я даже фартук его помню, который он из лагеря привез, я еще говорил: «Ты что, сумасшедший, что его привез?» Это был человек-синтез. Время его изуродовало, лагерь изуродовал его жизнь, война… Хотя он от этого много получил – какое-то очищение, конец иллюзий.
Жиль Бастианелли:
Как вы строите вашу картину?
Эдик Штейнберг:
Я повторяю урок иконописи, только в светском плане. Сначала возникал абрис, а потом уже накладывались слои краски. Приблизительно и у меня так же строится мой художественный образ. Холст – это окно, через которое проглядывает душа и интеллект. Я раньше делал много набросков, а в парижский период у меня уже набросков почти нет. Картина – это чисто эмоциональный первый ход. Если рисунок-абрис удался, то и картина уже удалась. Это и то, что я хочу сказать. Потом уже идет оформление картины. Я оставляю первоначальное дыхание в рисунке и начинаю делать многослойную структуру холста. Иногда уничтожаю рисунок. Это происходит очень редко, но бывает так, что я его убираю, ибо я ищу музыкальную мизансцену, композицию. У меня в основном все картины называются композициями. Живописная структура холста всегда многослойна. Здесь рождается проблема веса в пространстве и проблема времени. Как я укладываюсь, за какое время я делаю это задание? Иногда процесс бывает очень долгим. Обычно я картину забываю: как только я родил ее, она уже потом для меня больше не существует. Иногда я долго работаю, но лучшие картины у меня получаются, когда я их пишу быстро. Как дыхание. Чем дольше, тем хуже. Это удивительно. Материал тоже имеет структуру счета: может быть два, три слоя… Такая техника вроде простая, но на самом деле сложная.
Жиль Бастианелли:
Для Парижа или Тарусы ты выбираешь технику – масло на холсте, или гуашь на бумаге, или картон?
Эдик Штейнберг:
Гуашь и масло. Масло – более свободный материал, гуашь – более сложный. Гуашь или масло – это меня не меняет. Эдик один и тот же, как до и после болезни.
Я только что начал выбираться из этого сметанного состояния, появилось желание работать. Но я хочу отсюда уехать. Я должен работать в Тарусе. У меня же нет адресата, я работаю для себя. То, что у меня есть Клод Бернар и что мои работы покупаются, – это для меня полная неожиданность.
Мой язык антиактуальный. Я говорил со своим приятелем, который всю жизнь занимался искусством, немецким критиком Хансом Питером Ризе. Он сказал: «Ты на этой выставке самый авангардный» (ярмарка «Art Paris», Гран-Пале, 2011 г., стенд галереи Клода Бернара). Как это понять, я не знаю, ведь меня считают консерватором.
Самуил Аккерман:
Ваши работы останавливали человека во времени, чтобы он мог дышать. Это и есть авангард.
Эдик Штейнберг:
Как-то один молодой француз, шеф-редактор журнала (он даже получил премию Мориака), мне сказал: вы близки к Моранди. А я всегда это говорил. Даже близкий мне Немухин говорил: «Да что ты придумываешь». А я ведь действительно какой-то стороной творчества близок к Моранди. Это поразительно.
Самуил Аккерман:
Он во времени пишет одну картину… Многие сравнивали ваши работы со снегом. Под снегом не видно, что скрывается, так и ваши картины скрывают содержание.
Эдик Штейнберг:
