Вадим Перельмутер:
Ты рос без отца, вы встретились довольно поздно, когда ты был уже зрелым человеком. Каковы твои первые впечатления от этого знакомства, как состоялось сближение отца и сына?
Эдик Штейнберг:
Первая встреча была во время войны. Это было чудо. Он приехал дня на три, носился по комнате, привез кучу книг, причем на немецком языке. И за эти книги его потом и посадили, между прочим. Вторая встреча была, когда он вернулся в 1952 году, уже после лагеря, и потом он быстро уехал обратно в Уфу. Он был поражен в правах и не мог жить в Москве. Отца я до этого просто не помнил и не знал. Я все время задавал себе вопрос: «Где папа?», а мама очень нервничала, особенно в чужом окружении, и говорила лишь: «Война, война, война…» Стыдно было говорить, что он сидел, хотя стыдиться тогда было нечего: тогда вся страна сидела. Он приехал и, конечно, начал смотреть свои работы, которые остались, прикоснулся ко времени, когда он был свободен. (Когда его посадили, мне было 2–3 месяца, у меня даже рисунок есть, висит на стенке в Москве.)
Мы ведь были отчуждены и ГУЛАГом, и временем, и войной. Конечно, была конфликтность в семье между родителями отца, моими дедушкой и бабушкой, и матерью, которая двоих воспитывала, зарабатывала копейки. Мы практически были гаврошами, учились плохо. После этого, когда он совсем уже вернулся, тут он начал уже более тщательно рассматривать свои рисунки, папки. Потом увидел какой-то рисунок и сказал: «Слушай, а ведь это я не рисовал». – «Так это я рисовал». Это была копия с Жака Калло, но я сделал этот рисунок с папиной копии. И он сказал: «Голубчик, так ты лучше меня работаешь». Для меня это был высший комплимент, как-то я поверил тогда в свои силы. Но все-таки я работал на заводе, и у меня тоже произошел конфликт с государством, и я сидел два-три месяца. Но когда я вернулся из тюрьмы (меня мать вытащила оттуда), я сказал важно: «Мы теперь с тобой два зэка». – «Вот тебе за зэка…» – и дал пиздюлей хороших.
Знаешь, бывают ожоги между личностями. И я думаю, что я обязан ему не только генетически, но и творчески. Потом мы в Тарусу уехали. Образования ведь у меня практически никакого не было, я даже не окончил десятилетку. Но я попал в окружение, с одной стороны, папино, с другой – художника Бориса Свешникова. Но влияние папы было огромное. Бывают встречи как наркотик, если вколешь себе, ты уже наркоман. Вот такая встреча была у меня с папой. Я стал творческий наркоман – вот что это была за личность. Потом, я думаю, что это распространялось не только на сына и отца, он имел влияние на многих молодых людей. У него был незаурядный дар, я не знаю, как это назвать, – дарить любовь, творческая отдача для других… Он в общем жил для других, несмотря на то что он был страшный эгоцентрист. Я всем ему обязан, всем – и вкусом, и знанием поэзии, литературы, и философии, и вообще жизни. Он первый раз мне прочитал Нагорную проповедь.
Вадим Перельмутер:
В его переписке с матерью он все время пишет: «Эдик, Эдик, он так рисует… Надо сделать, чтобы это не пропало… Эдику нужно то…» Он повторяет это, как заклинание. Когда я с ним познакомился, то тебя еще не знал, и он мне всегда говорил, что его самая большая удача – это Эдик. Потом, когда я уже смотрел эту переписку, там написано: «Боря Свешников уезжает в Москву, оставляет сыновей… Я приехал, посмотрел, что Эдик делает, – поразительное дело».
Какая была среда в Тарусе в 1953–1955 годах, где Акимыч играл немалую роль?
Эдик Штейнберг:
