Возле Остащенской криницы немцы расстреляли молодого хлопца и пожилого мужчину. Поймали их в лесу возле станицы, документов при них не оказалось — значит, партизаны. Убивали днем и могилы заставили самих вырыть себе. За Холодным ериком расстреляли четверых женщин-беженок — жен красных командиров. Полицай Щерба застрелил мужа Марии Приймак, пришедшего в станицу из окружения. Какой-то немец остановил вечером пятерых станичных подростков, шедших из полигона, куда утром их отогнали на работу: «Аусвайс?» Ни у кого пропусков не оказалось. Немец загнал хлопченят в кирпичный сарай табачного склада, и те три часа просидели там, ожидая смерти.
Митя тоже оказался среди них и пришел домой поздно. Ульяна уже и живым не чаяла увидеть сыночка, всю родню по станице обежала, всех знакомых и в хату к Дашковым наведалась — нет нигде.
На Мите лица не было, когда вернулся и сказал:
— Все, мамо, больше работать на них не пойду…
— А ты, сынок, думаешь, мне охота ходить на ихнюю работу? И налоги немецкие тоже с охотою выкладаю? То им сорок карбованцев каждый русский отдай, то молоко носи по литру в день. Та наше ж молочко они пьют наполовину разбавленным, и Мотька Полежайчиха принимает и таким и подхвалюет: «У Полукаренкив добра жирность». Нет, сынко, тут надо с умом шкоду творить. От хоть бы так для начала: ты в той комендатуре отметься утром, а пока людей всех на работу собирают, ты другой дорогой до дому вертайся. Назавтра, если не спросят, скажешь — заболел, не спросят — опять после записья тикай. Пока вот так спробуй, после и что-нибудь получше придумаем.
— Хочется придумать, мамо, такую шкоду, чтоб ни одного гада в станице не осталось и ни духом немецким не пахло, ни полицаем, — процедил Митя сквозь стиснутые зубы. Ульяна испугалась тона, каким сын свою угрозу говорил, и обхватила его за плечи, на кровать усадила:
— Ты шо, сынок? Ты то из головы выкинь, если живым хочешь переждать лихую годину. А то и самого убьют, и мать свою сгубишь. Ты думаешь, один ты тех зараз хочешь со свету посводить? Богато есть таких и в станице и подальше. Так те ж в горах ховаться умеют, та воюют не с пустыми руками. А у нас шо? Не, Митя, ты то с головы, ще тебе раз кажу, выкинь, шо ты сказал матери. И в другом месте нигде таких слов не скажи, а то и за слова щас могут такой тяганиной оплутать — кручину спознаешь, як та упряма овца, що волку в корысть. Ты слухай мать, я тебя ни в яку яму не втолкну, а, наоборот, из любой вытягну…
— Очень много, мамо, не от вас зависит, — отодвинулся от нее сын и сел подальше на кровати.
Поза спорщика у него сейчас была, характер требовал выхода из-под материнской опеки. И он заговорил резче, голос острил словами и так и сяк, будто лезвие шашки или кинжала оттачивал, — была в оружии нужда. — Значит, по-вашему, я только на мелкую шкоду гожий, та и на ту ждать должен вашего разрешения? Так, мамо?
— Ой, Митя, ты меня щас на спор не подбивай. Не подбивай, — закрыла глаза Ульяна (была у нее такая привычка выходить из спора — закроет глаза и видеть ничего не хочет: ушла по другим делам, а это ее уже больше не интересует). — Я ще от своего шуканья ни одному глазу отдыха не дала, доси выглядаю, где ж мой сыночек заплутался, а может, и живого нема, не у добрых же родичей с утра гостюет, а на немецку работу хлопца погнали.
— Пивня[9], мам, не заставишь вместо квочки над выводком квохтать — у него свои песни и свое дело…
— Та пивни ж тоже разные бывают: один шпоры для бою нагострюет, другой — щоб перед курами красивше выхажувать. А про песни так скажу: шо ни пивень — то со своим спиваньем. Ты, по-моему, сынко, за второго сойдешь. Знаю, перед кем из дивчат ты свои шпоры показать хочешь. Та и той невесте ты живой нужней.
— Под Сталинградом трудно нашим, мамо. И тут сколько вон немцев скопилось. Они ж не на черноморские курорты приехали. Говорят, через Волчьи Ворота за Безымянкой наши не пускают их на Туапсе… — Митя потер щеку, вздохнул: — Эх, лучше б меня тогда не завертали с военкомата на отгон той худобы… Был бы щас там и знал бы одно — стрелять, стрелять, стрелять!..
— Тих-хо!.. Размахався кулаками… Та пустые ж твои кулаки… А мать так и хочешь из хаты выгнать? Шо ж, я пойду…. — Ульяна встала и задержала глаза на сыне. — Проверю, не тягают корову за пустые титьки наши сарайные квартиранты? — Она вышла из спальни, оставила сына одного — лежи, мол, отдыхай, набирайся сил, завтрашний день неизвестно как переживать придется…
