Штурмовая группировка немцев отхлынула из Псекупской в один день. Господи, сколько ж наших людей побьют, крестилась Ульяна, вслушиваясь в рев моторов за глухой стеной хаты и не выглядывала в окно на Холодный переулок, будто вместе с хатой своей немецкому нашествию спину показывала: не повернусь до вас, вороги, не хочу об ваши поганы морды свои очи марать! А когда стихло за окном и хата без вражьих постойщиков опять стала просторнее, вышла в горницу — на горы смотреть: там наши, оттуда придут опять. Они ж тоже собирали силу и на своих горах лучшие места позанимали для боя. Когда немцы кучей в те Волчьи Ворота полезут, их и бить удобнее, каждая пуля найдет ворога.
Стояла Ульяна у окна, до рези глазной всматривалась в горы, чтоб укрепиться душой и сыну сказать: «Видела, своими очами видела: стреляют наши немцев, як ты, сынко, хотел. Богато уже пострелянных…» Ей казалось, что так все и вершится на самом деле, и до той горной теснины от станицы рукой подать, если завтра захочет, сможет и сбегать туда пешком, как бегала к сыну, когда надумывала повидать: оклунок на плечи, ноги в подхват — и спешит-поспешает, верный путь правит: не к сыну — к продолжению жизни. А ну, что там-впереди — дайте самой досмотреть.
Теперь красноармейцы воюют лучше и уже больше месяца отбивают нашествие немецких ворогов, по крестам на немецком кладбище видно — добре отбивают. Говорят, в горах дуже земля крепкая, ни лопата, ни кайло не берут, немцы и ленятся долбать там могилы для своих пострелянных вояк, а через ихнее ледарство русские люди правду узнают про войну, никакою брехнею про взятый Сталинград ту правду не замазать. Вон они, свежие кресты немецкие, торчат над косогором, и каждому все ясно.
Ульяна будто наговор творила и каждым своим словом хотела уберечь всех до одного красноармейцев, желала им победы в смертном бою и возвратной дороги домой, тогда и ее жизнь, и вся жизнь на русской земле вернется в прежнее русло, трудная жизнь, но своя, самими установленная и самими поправляемая, жизнь без вражьей орды на станичных улицах и в хатах. И будет в той жизни живым ее сынок, жизнь продолжит в детях и внуках — с крепкого казачьего корня пошли, не остановить, не сгубить всех…
Правду ведь высмотрела Ульяна из окон своей хаты. Назавтра, и на третий день, и почти каждый последующий до конца сентября немцы хлопотали с расширением своего кладбища в Псекупской, возили трупы убитых в горах штурмовиков в таком количестве, что не успевали делать для них гробы, хотя заготавливали их всегда заранее и снабжали тыловики окопников ими по какой-то обязательной норме.
Гробовщики как раз обосновались по соседству с Ульяниным подворьем, возле хаты Груни Чеснычихи складывали штабеля смертных ящиков и крестов, так что Ульяне было отлично видно, как много у них появилось работы после штурма Волчьих Ворот.
Однажды она стояла во дворе, наблюдая за хлопотами немецкой похоронной команды в соседкином дворе. Окликнула проходящего мимо Людвига, кивнула в ту сторону:
— Шо, отвоевались там в горах? Вышло як у того волка, шо пийшов на овчарню овцу резать, та самого собаки зъилы? Э-э-э… — протянула медленно Ульяна и по-индюшачьи издала клекот: — Штурлюх-штурлюх-штурлюх…
Лысый пятнами красными залился:
— Швайне!..
Хорошо умела бегать в нужную минуту Ульяна — успела заскочить в сенцы своей хаты, дверной засов крепкий был. Сквиталась с Лысым за старую обиду.
Так бы и с другими, а может, и похлеще стебануть всех остальных немцев, каждому свое, кто что заслужил.
Немецкие горные штурмовики объели станичников, как объедает хлебное поле саранча на своем опустошительном перелете. Год и без того неурожайным выпал из-за бездожживья, картошка совсем мелкой уродилась, как горох, и ту, шныряя по подворьям, чужая солдатня находила и поедала. Ульяну тоже такая беда не минула.
К началу октября совсем на выскребе оказался ее зимний припас, а ей же и сыночка кормить надо, да обстирывать, да одеждой теплой обеспечивать, все привыкла Ульяна делать сама. Не теперь, в октябре, спохватилась, что схудливый ее нынешний припас на зиму, и в августе пробовала кое-что добывать на стороне, на ниву военного подсобного хозяйства за Псекупс хаживала, чтоб кукурузных качанов подналомать, подсолнечных шляпок с семечками нарезать, картошки подкопать. Все добро там было тогда бросовым, и ее удивила соседка Дуська Удовенчиха, когда однажды сказала:
— Ты, Кононовна, почему ходишь по колхозной ниве?
— По колхозной? То ж военные ниву бросили на Зиньковских садах. А от колхоза «Восьмое марта» та земля давно отрезанная.
— Была отрезанная, а при германских властях опять стала колхозной. У меня целый список таких, как ты, шо в колхозе не роблят, а по колхозным нивам шастают. Будете помнить до новых веников, як в комендатуру потягнут!
