— Рада это слышать. Ян в последние недели очень о вас беспокоился. У него опять начались головные боли, и он стал худеть. Врачи его обследовали со всех сторон, но ни к какому решению не пришли. В промежутках между приступами головной боли он писал вам длинное письмо. Он мне так и не разрешил посмотреть, что он пишет. Даже взглянуть на него не давал. Но несколько раз повторил, что вы обязательно должны его прочитать".
— Понимаю. Вот почему вы хотели, чтобы я вернулся?
Она кивнула:
— Да. У Яна появились какие-то нарушения в мозгу, как будто что-то преследовало его. Его все время тревожил какой-то сон. По ночам он то и дело вскрикивал. Я пыталась расспрашивать его, но он молчал. «Я должен поговорить с Эндрю, я должен поговорить с Эндрю», — вот и все, что он говорил. Вот я и подумала, что, если вы приедете, то, может быть, успокоите его.
— Простите. Если бы я знал раньше...
— Не думаю, что это изменило бы дело. Вы не смогли бы спасти его жизнь. Никто бы не сумел. Возможно только, что ваше присутствие немного бы его успокоило. Трудно сейчас сказать. А, может, и наоборот — ему бы стало от этого только хуже.
— У вас нет никакой догадки, что его так тревожило?
Она покачала головой. Движения ее были скованными, и даже какие-то деревянными. Я понял. Горе не красит.
— А что же письмо? Он его закончил?
— Не знаю, — сказала она. — Если он и закончил его, то я все равно не смогла его найти. После его смерти я искала повсюду, просмотрела все его бумаги, но письма и след простыл.
— Может быть, он отправил его мне по почте?
— Возможно. Поначалу в перерывах между приступами он еще выходил на улицу. Позднее он вынужден был оставаться дома. Под конец его положили в больницу. Там он и умер.
Рука ее затряслась, и она быстро поставила чашку, разлив чай по столу. Я беспомощно смотрел, как она, согнувшись, старалась победить свою душевную боль. Боль эта, как было мне известно, медленно отступала и забиралась в маленькое темное логово, собираясь с силами, чтобы выпрыгивать оттуда вновь и вновь.
— Умирал он мучительно, — сказала она, не извинившись. — Успокаивающие лекарства не действовали, и страдал он ужасно. Результаты вскрытия неопределенные. Целые участки мозга были покрыты шрамами, а причина таких повреждений неясна. Ну, сейчас все кончено. Яна не вернуть, а понимание причины смерти ничему не поможет.
Мы вытерли пролитый чай, и я налил ей нового. Рука ее перестала дрожать.
— Я поищу письмо, — пообещал я. — Он, возможно, послал его на факультет. Или в Танжер. Если это так, то существует возможность его получить.
— Существует, — подтвердила она, но я видел, что она больше не хотела об этом разговаривать.
— Вы часто бывали в церкви с тех пор, как... Ян умер?
Она покачала головой:
— Сначала ходила. Думала, это поможет. Раньше церковь всегда меня успокаивала, умиротворяла. Теперь же все слова утратили для меня всякий смысл. Я почти не хожу туда. Не могу настроиться на службу. Мои друзья, конечно, в шоке. Быть может, они правы. Возможно, я со временем и буду опять ходить в церковь.
Мы разговаривали, пока не съели весь кекс и не осушили чайник. На улице стало темнеть.
— Мне пора, — спохватился я. — Я сяду на автобус на Квинсфери-роуд.
Поднимаясь из кресла, я столкнул книгу Элиота. Поднял ее, и она открылась на стихотворении «Бесплодная земля». В глаза мне бросилась строфа:
Я закрыл книгу и подал ее Генриетте. Она заметила, что я прочитал.
— Это был сон Яна, — сказала она. — Человек в капюшоне, заманивающий его все глубже в кошмар. Он бормотал это во сне. Днем он никогда об этом не говорил.
Генриетта спросила, писал ли я родителям. И в самом деле, я почти не поддерживал с ними отношений: писал крайне редко и ни разу не звонил. Из Марокко я послал им коротенькое письмо, но такое письмо могло быть с успехом написано посторонним человеком: так далеко было его содержание от действительности, в которой я тогда жил. По возвращении в Эдинбург я опять не удосужился дать о себе знать.
Расспросы Генриетты вызвали у меня угрызения совести. В тот же вечер я отправился на переговорный пункт на Хоум-стрит и набрал их номер.
Трубка сняла мать. Я разговаривал с ней на гэльском языке, надеясь, что это смягчит мою вину.
— Это Эндрю, — сказал я. — Я вернулся в Эдинбург.
Я задержал дыхание. Мама, как канатом, лучше других могла вытянуть меня и вернуть к действительности. Я нуждался в ней больше, чем можно выразить словами.
— Эндрю, как я рада. Мы уже беспокоились, что с тобой что-нибудь приключилось в Африке.
— Нет, — ответил я. — Со мной все в порядке. Я вернулся уже несколько недель назад. Я хотел сначала прийти в себя, а потом уже звонить вам. Как вы там поживаете?
