И мы начали говорить об островной жизни. Сплетни матери, как и Генриеттины чай с кексом отогнали подальше тревожащие меня тени. Жизнь в Сторновее текла своим чередом, принося лишь небольшие изменения: у одной из моих кузин родился ребенок; умер самый старый житель; на остров приехала индийская семья и открыла на главной улице обувной магазин. Последняя новость была самая экзотическая.
У меня кончились монеты, и мать перезвонила мне сама. Очереди к телефону не было.
Я немного рассказал о Марокко, обрисовав прошедшее лето как смесь отдыха с научной работой.
— Я рад, что вернулся домой, — сказал я. — Слишком уж долго я отсутствовал.
— А я рада, что у тебя все хорошо, — ответила она. — Возможно, мы скоро увидимся. Ну, а теперь с тобой поговорит отец.
Я услышал, как она положила трубку, затем шаги и приглушенные голоса. Через минуту трубку взял отец:
— Эндрю, наконец-то я слышу твой голос.
Он расспросил меня о моей работе, и я сказал, что жду, не подвернется ли что-нибудь подходящее.
— Почему бы тебе не приехать в Сторноуэй? — спросил он. — Ты мог бы прожить здесь зиму и заодно сэкономить на счетах за тепло.
— Спасибо, — поблагодарил я. — Все же я пока останусь здесь. Мне нужно сначала разобраться с делами. Поехать домой... впрочем, это был бы легкий способ со всем покончить. Однако не думаю, чтобы это была хорошая идея. Возможно, когда я покончу с делами, приеду к вам на Рождество.
— Прекрасно. Хотя, послушай, ты не возражаешь, если
Первым побуждением моим было сказать «нет», но я тут же одумался. В конце концов, почему нет? Разве не приятно будет повидаться с отцом? Я очень нуждался в его неизменном скептицизме.
— Да, — сказал я. — Отличная мысль. Почему бы не приехать вам обоим? Неподалеку много гостиниц, я вас там устрою.
Я дал ему свой новый адрес. Мне уже и в самом деле не терпелось повидаться с ними.
— Эндрю, вот еще что я хотел тебе сказать. Пока ты был в отъезде, звонил человек из городского совета Глазго. Он хотел связаться с тобой. Я сказал, что ты в Марокко, но что я сообщу тебе о его звонке, как только ты вернешься. Он хочет, чтобы ты позвонил ему. Его фамилия — Макферсон. У меня есть номер его телефона.
— А ты не знаешь, о чем он хочет говорить со мной?
— Он мне ничего не сказал. Но мне кажется, это что-то связанное с могилой Катрионы. Похоже, там побывали вандалы.
— Дай мне его телефон. Я позвоню ему завтра утром.
Джэми Макферсон работал в отделе горсовета, занимающемся парками и кладбищами. В голосе его послышалось облегчение, когда я объяснил, кто я такой.
— Доктор Маклауд, ну наконец-то вы приехали. Я писал вам в университет, на ваш факультет, и в Танжер, но, по всей видимости, письма не дошли.
— Нет, мне о вас сообщил мой отец.
— Правильно. Он говорил, что попросит вас мне позвонить, как только вы вернетесь.
— А что случилось? Отец так понял, что это имеет отношение к могиле моей жены.
Повисла пауза, во время которой он старался принять официальный тон.
— Да, — произнес он. На этот раз голос его звучал тише и торжественнее. — Правильно. Дело в том... — Он колебался, я чувствовал, что он старается подобрать слова. — Случилась неприятность. На кладбищах у нас время от времени бывают случаи вандализма. Обычно этим занимаются молодые оболтусы, в субботу вечером. Когда они проходят мимо кладбища, кого-то из них тянет забраться на стену, а после они совсем распоясываются. Кидают камни, сшибают украшения. В прошлом году разрисовали несколько еврейских могил. Свастики и тому подобное.
— И ее надгробие разбили? Вы это хотите мне сказать?
— По правде говоря, нет. Дело обстоит хуже. В августе могила ее была разрыта. Сожалею, но уж придется вам сказать. Останки вашей жены похищены.
На ближайшем же поезде я отправился в Глазго и провел весь день, мотаясь между отделением полиции и городским советом. Инцидент произошел в ночь на девятнадцатое августа. Утром могильщики обнаружили вскрытую могилу. Гроба уже не было.
Полиция немедленно начала расследование, которое зашло в тупик. Похищение гроба стало таким уникальным явлением, что полиция Глазго оказалась совершенно беспомощной. Это было не обычное преступление, вроде распространения наркотиков или изнасилования. Поэтому к нему оказалось невозможным подобрать ключи: ни списков подозреваемых, ни прецедента, ни свидетелей, готовых за несколько фунтов дать важные показания. У полиции на подозрении были лишь молодежные шайки, которые могли сделать это ради развлечения, да несколько потенциальных сатанистов.
Я решил умолчать о своих научных интересах. В полиции я представился как социолог и дальше не распространялся. Нет нужды говорить, что я им не сообщил ничего о своих подозрениях.
Я понимал, что персонально Дункан не мог участвовать в этой операции. Однако у него были друзья, кому он мог перепоручить дело. Девятнадцатого августа я выехал из Феса и отправился в Марракеш, я тогда закончил занятия с шейхом Ахмадом. Я вспомнил, как говорил ему: «Катриона умерла. Тело ее гниет в могиле».
