Собирая разбросанную по полу бумагу, она невольно обращала внимание на рисунки и записи на них. На одном были выписки из библейских писаний, на других карты городов: Шамбери, Лиона, Женевы, небольших поселков и деревень. Но больше остальных здесь было карт звездного неба, с датами и неразборчивыми пометками на полях. Присмотревшись, Готель обнаружила, что почти все они были сделаны в начале прошлого века, и чаще остальных на них значился год одна тысяча сто тридцатый.
Готель пожала плечами, поскольку, кроме своего рождения в те годы, она не могла припомнить ничего более знаменательного. Сложив, по возможности, всё на свои места и основательно перепачкавшись в пыли, она огляделась по сторонам и подняла голову наверх. Свод башни также имел окно, плотно закрытое, как и другие, предназначение которого ей было неведомо. Еще две двери вели в комнаты, в одной из которых находилась опочивальня, а в другой некое подобие библиотеки, с полками и столом, безжалостно заваленным бумагами. И, конечно, здесь были книги. Много книг. Писания, научные трактаты, библейские летописи и снова заметки по астрономии, словно тот, кто всё это читал, хотел найти связующие меж ними нити. Здесь же на столе лежали дневники и несколько измерительных приборов, такие как: простые весы, увеличительные линзы и астролябий в довольно неплохом состоянии. "Странное имя для рыцаря", - вспомнилось Готель, после чего её внимание привлекли несколько серебряных монет, лежащих на самом видном месте и свечи, качественные, плотные и относительно большие. Этот парадокс несколько смутил девушку, поскольку весь пыльный антураж, даты на документах и, конечно же, нетронутые деньги, говорили о том, что уже более ста лет в башню никто не заходил, но свечи! Свечи в подобном виде появились в обиходе совсем недавно, и уж конечно не в том качестве, как здесь. Несколько минут она пыталась уложить в голове эту фантастическую идею, но, в конечно итоге, причислила её ко всем прочим чудесам этого загадочного места.
Готель решила остаться здесь, пока не отыщет кольцо, а затем отправиться в Турин, как и планировала. "Да простит меня сестра Франческа за опоздание", - думала она, убирая постель в стирку. И было еще одно неотложное дело. Нужно было, во что бы то ни стало, дать покой убитому германцу в ущелье, похоронив его.
Сложив останки в мешок, она положила его в небольшую яму и плотно заложила её камнями. Она могла бы устроить его могилу в лесу, как говориться, подальше от глаз, но посчитала несправедливым и непозволительным себе выдворять из волшебного мира человека, с таким трудом его создавшего; а потому выбрала место здесь, поодаль от башни, у противоположной скальной стены, куда не выходили окна, и как раз там, откуда проистекал ручей. Она прочитала несколько молитв об упокоении души несчастного и даже провела некоторое время рядом с ним, глядя на воду и разбирая собственные мысли. Затем, сама о том не думая, сняла с себя истерзанное платье, отстирала его и разложила здесь же, рядом, на траве, надеясь, что полуденного солнца хватит высушить его до вечера. И вошла в ручей, который благодаря своей малой глубине был теплее, и была рада, что в её бесконечной жизни нашлось, наконец, хоть несколько минут отмыться от своего затянувшегося путешествия. Она вытирала свое новое тело уже подсохшей на траве простыней и, покачивая головой, осматривала молодую, как кровь с молоком кожу. "Пятнадцать лет, - подумала она, - какой кошмар".
А кошмар был в том, что Готель была взрослым человеком, умудренной жизнью в миру и храме. Естественно, что как и любая женщина, она была рада видеть себя молодой, но оказаться невзначай девочкой, стало для неё, в буквальном смысле, ударом ниже пояса. "О Боже Всевышний, дай мне сил", - глубоко вздохнула она и, подобрав с травы оставшуюся от покойного походную сумку, в которой не оказалось ничего, кроме очередной старой карты, вернулась в башню.
Вторую половину дня Готель потратила на уборку зала. Мыла полы, протирала и складывала книги, оттирала мебель, так что, когда она освободилась, чтобы спуститься за платьем, на небе начали загораться первые звезды. И хотя глаза её уже хотели спать, она всё же села у открытого окна и долго смотрела в небо, возможно, чая увидеть в нём то, ради чего мастер, обретший сегодня покой, посвятил всю свою жизнь этому ремеслу.
