Я закусила нижнюю губу, сжала свою школьную юбку в кулаках, пытаясь перебороть себя и не зареветь. Просто паника. Тупая боль. Не желание принимать действительность. Я не приму этого. Мне хотелось, как Макс, верить, что мама жива, что она сейчас влетит в дверь и наорет на полицейских за то, что они забрали её детей. Может, у нее просто разрядился телефон? Да, точно телефон сел. Ничего он не сел. Она всегда в сумочки носила пауэрбенк на такие случаи. В конце концов я заревела. Что теперь делать? Что?! Я подняла глаза на полицейских. Точно, для них очевидно — детский дом. Я слышала, что это очень страшное место. Мы не хотим туда.
Добрый мужчина дал нам чай и пирожные, попытался очень неумело успокоить. Либо у него нет детей, либо есть, но он их редко видит, раз не особо хорошо умеет с нами обращаться. ПАПА! У нас же есть отец. Правда, мы его три года не видели, ведь он уехал к своей жене и другой дочке, бросив нас с Максом на маму. Он даже не позвонил за это время ни разу. Меньше всего мне хочется, чтобы этот мерзкий человек забирал нас в свой «клоповник» и заставлял называть его «папочкой», как раньше, при друзьях, а его женушку «мамочкой». У меня же есть «сестра». Я не хочу жить в ЕГО семье. Выбирай: либо детдом, либо «приемная» семья. Второе.
— Дядя, позвоните, пожалуйста, нашему папе. — шмыгаю носом я и достаю телефон, протягивая доброму полицейскому, — Вот его номер. Его зовут Ричард.
— Ваш папа находится слишком далеко. — сухо бросает злюка-следователь из-за своего стола, как вдруг раздаётся весьма формальный стук в дверь, — Брось, с вами разберётся опека. Кстати, вот и она.
Дверь открывается. В кабинет входит очкастая тетка, производящая весьма плохое первое впечатление. Видок у нее был недоброжелательный. Крашеная блондинка с подобранными в пучок волосами. В чёрном брючном костюме. Очках. Вытянутым лицом и огромной бородавкой на шее. Фу, какая мерзость. Макс и я скривили.
— Валентина Сергеевна, передаю этих детей под вашу опеку. — с каким-то облегчением сказал злобный следователь, будто мы ему чем-то очень мешали.
Женщина махнула нам на дверь и строго сказала:
— За мной быстро.
Макс встал и взял меня за руку. Мой братик. Нас отвезли на машине с серое, унылое, относительно разваливающиеся здания. А покушать? Где моя еда? Выдали постельное белье, показали, где кровати, и отобрали телефоны. На кой они им сдались? Я не хочу здесь оставаться! Было темно, поэтому мы не смогли разглядеть весь колорит этого места, хотя зеленые стены уже напрягали. Об уюте речи и не шло. Я кое-как застелила себе кровать и улеглась на дубовый матрас. Кровать Макса была напротив моей. Вообще, спальня напоминала огроменную комнату, где повсюду наставили кроватей. У них ремонт, что ли? Я не знаю и знать не хочу.
— Как думаешь, он приедет за нами? — шепчет мне Макс совсем тихо.
— Я не уверена, что мы ему все еще нужны. — не скрывая горечи в голосе бормочу я, — Он мог бы позвонить или приехать.
— Может, он очень занят? Ты же его знаешь, если он уходит в работу, то надолго. — пытается оправдать нашего отца Макс, хотя он и сам на него зол, — Сейчас я готов помыть для мамы сколько угодно тарелок.
— Я тоже. Никогда не думала, что буду хотеть, чтобы она наказала нас из-за двойки за поведение, — зашмыгала носом я и закрыла глаза руками, — Он не приедет за нами, Макс. Если бы он хотел, он бы нашёл время за три года для звонка.
— И что теперь? — дрожащим голосом произнёс Макс, — Что нам теперь делать? Мы не можем здесь оставаться.
— Надо заставить кого-нибудь ему позвонить. Мы должны поговорить с ним. Папа должен забрать нас, даже если не хочет. — шепчу я и отворачиваю от Макса на другой бок, чтобы он не видел, как слезы текут по щекам ручьями, — Он может куда-нибудь нас отправить, но то место должно быть лучше.
— Мы теперь сами по себе, но я не хочу в это верить, Поли. — сглатывает Макс, а я слышу его прерывистое дыхание, — Я не могу поверить. Мама же всегда с нами.
— Я… — запнулась я и замолчала, оглядевшись во сторонам, — Давай пать, Макс? Если мы их всех разбудим, они нам завтра утром устроят.
Макс замолчал. Он ушёл глубоко в себя. Мне же хотелось плакать еще громче. На сердце стало одиноко и больно. Я не хотела отпускать мысль, что это всего лишь страшный сон, что все вот-вот закончится и мы проснемся в своих постелях дома, а мама готовит нам завтрак. И все счастливы! Вспоминая о маме, я так и уснула, а проснулась от того, что кто-то нагло выдернул у меня из-под головы подушку. Этой нахалкой оказалась какая-то девчонка. Она злорадно ухмыльнулась, будто ей нравилось мое растерянное лицо, и убежала. Самое худшее утро в моей жизни определенно наступило сегодня. На завтрак нам ждали какую-то кашу, которую я не смогла доесть. Макс смог. Он был голоднее меня. Потом мы пошли к воспиталкам. Мы не собирались терять времени зря.
Две старые перечницы с химиями на головах сидели за столом в своём кабинете и собирались тащить детей на какие-то там занятия. Я же решилась вежливо постучать и только потом зашли.
