— Полин, наваляла им, да? — тяжело вздохнул папа и, сверкнув глазами на воспиталок, рявкнул, — Вы избили мою дочь ремнём! Я немедленно забираю своих детей.
— На каком основании! — возмутилась воспиталка. — Эти дети переданы в детский дом органами опеки и попечительства. Вы не имеете права их забирать. Вы им никто.
— Я — их отец, у меня есть родительские права. — огрызнулся папа и, взяв Макса за руку, пошёл за мной, — Марк, уладь все формальности.
Мистер Марк пошёл разбираться вместо папы, предоставив им все необходимые документы. Он всегда разбирался с проблемами вместо папы, когда тот был занят или не успевал. Этот человек в очках — нечто. Марк может уладить любую историю. Паршивая она или нет, но у него всегда находятся аргументы, свидетели и документы, которые спасают от всего. Когда я увидела папу, почему-то повела себя сдержанно, не решалась подойти к нему и обняться, как сделал братик. Я боюсь. Папа злится. Он сам не свой. Я стояла в углу. Одна, да. В детской, где спали дети, никого кроме нас троих не было. Папа расстроился? Его огорчила моя реакция. Знаю. Он опустился на корточки передо мной. Макс стоял в отдалении. Брат не поддерживал моего предвзятого отношения к отцу, хотя наличие Элен его бесила не меньше меня, но его злость распространялась только на эту невыносимо омерзительную женщину. Папа погладил меня по голове, вернее, по затылку.
— Полин, я понимаю, ты не в восторге от меня, но повернись, пожалуйста. — спокойно сказал он, подождав несколько минут, — Принцесса, кто конкретно тебя обидел? Я всех накажу.
— Себя ты не накажешь. — буркнула я, скрестив руки на груди, а потом подалась на поглаживания по спинке и повернулась, на глаза наворачивались слезы, — У-у-у, они… больно ремнём… за то… что я просила… тебе позвонить… Они грозились… грозились отдать нас… другим маме… и папе!
— Тише, Полин, я никому вас не отдам, — папа меня обнял, погладил и аккуратно взял на ручки, чтобы не задеть мое мягкое место, ведь у меня была жестокая истерика, — Пойдём домой.
Мы и пошли. Папа вынес меня на улицу, демонстративно пренебрегая восклицаниями воспиталок, ведь Марк остался в детдоме. Охранник тоже ничего не смог сделать, ведь папина толпа телохранителей вселяла страх. Побьют, нафиг, и не вспомнят. Нас без лишних слов усадили в чёрную машину с тонированными стёклами и отвезли домой. В квартире был самый настоящий кавардак. На столе стояли коробки с лекарствами. Откуда все это? У нас не было настолько большой аптечки. Куча маминых вещей. Их разбросали везде. На журнальном столике стояли две пустые бутылки виски. Папа их выпил? Он и сейчас пьян? Мне стало страшно. Он молчал, не улыбался, будто его вообще нет в квартире, потом только быстро набрал участковому педиатру и вызвал его на дом. Потрудился убрать бутылки. Правильно.
Макс и я жались по углам. Создавалось такое чувство, что это не наш дом, а чей-то еще. Врачиха пришла. Подозрительно зыкнула на отца, будто это по его вине моя попа и кусочек спины в таком состоянии. Нет. Я говорила, что это меня в детском доме. Впрочем, это можно легко проверить. Папа же сам рассказал, что мама погибла, когда он был в командировке. Вообщем, побои зафиксировали и попу мою намазали мазью.
Весь следующий день прошёл как в тумане. Мы сидели в маминой комнате. Одеяло на маминой кровати до сих пор пахло её запахом. Это успокаивало. Создавалось ощущение, будто она все еще рядом. Мне так хотелось. Макс пытался в это верить. Папа же не подходил к нам, держал дистанцию. Мы и правда теперь чужие. Кажется, мы реально далеки друг от друга. Очень. Это пугает. А еще больше пугает завтрашний день — завтра похороны.
— Похороны~
Утром к нам в комнату зашёл папа. Весь в чёрном. Даже рубашка на нем была надета чёрная. Лицо мрачное. Я никогда не видела его таким хмурым. Мыслями он был где-то очень далеко от нас. Он повесил на ручку двери два чехла с одеждой. Платье для меня. Костюм для Макса. Он до сих пор с нами не разговаривает. Меня затрясло. Не знаю от чего. Макс поджал губы. Он спал рядом со мной до того, как к нам зашёл папа. Мы решили ночевать в одной комнате. Вдвоём было не так страшно засыпать и просыпаться с мыслю, что мамы больше нет. Я не хочу принимать этого. Осознание этого отторгается в моей голове. Слишком больно признаваться себе в этом.
Папа молча смотрел то на Макса, то на меня. Его лицо выражало какие-то непонятные эмоции. Что с нами не так? Почему папино выражение лица исказилось гримасой боли и отчаянья? Мы так сильно ему больше не нужны? Минут через пять отец хрипло выдал:
— Жду вас внизу через полчаса. И соберите свои вещи. Сегодня вечером мы уезжаем.
Уезжаем? Ладно, все равно деваться некуда. Нас больше ничто не держит в этой стране. Россия — порой слишком жестока к детям, но это и особенность жизни. Я встала и достала из чехла чёрное платьице с оборками и рюшами. Я терпеть не могу рюши. Но не стоит пока винить папу. Вряд ли он об этом знает, а если и знает, то не отдаёт себе отчёта о своих действиях. Он что-то не с нами.
