Я взял на себя поездку в Ленинград. Приехал заранее, чтобы все подготовить в студенческом общежитии. Увы, меня ждали неприятные вопросы, почему здесь такие жуткие панцирные кровати, серое белье, нет горячей воды в жаркий август и почему в этой жемчужине Российской империи, в нашей Северной Венеции, такие обветшалые дома и разбитые трамвайные пути. Питер восьмидесятых, запущенный и уже полубандитский, вызывал противоречивые чувства.
Мы в меру своих сил пытались сгладить пребывание наших гостей в СССР своим гостеприимством, но внутри, начиная с Праги, нарастал печальный звон валдайского колокольчика: почему, почему, почему… Разницу в уровне жизни не увидел бы лишь «суслик», спрятавшийся в посольстве за стаканом водки. Как же так выходит, что мы никак не устроим свою страну, чтобы не сгорать от стыда за загаженные туалеты? Юношеский максимализм требовал честных ответов, к которым мы не были готовы. В итоге, ничего лучше не изобретя, сказали друг другу: эх, хорошо им там жить под нашим «зонтиком». Глупо, наивно? А что еще мы могли придумать?
Моя поездка за границу, успехи в учебе и статус кандидата в члены КПСС[46] имели неожиданное последствие, которое грозило навсегда похоронить мою детскую мечту о путешествиях по всему миру. Меня попытались завербовать на работу в КГБ.
Дело было весной восемьдесят шестого, я заканчивал обучение в МГУ, последний курс. Дома раздается звонок.
— Анатолий Владимирович? Вас беспокоят из Комитета государственной безопасности. Хотелось бы с вами встретиться и обсудить один вопрос. Когда сможете подъехать?
— Могу сегодня.
— Тогда через час на Парке Культуры?
— Да, конечно.
— Отлично, запишите номер. Когда будете на месте, позвоните мне из автомата у станции «кольцевой».
Я в растерянности, даже в некоем раздрае. Начинаю припоминать все возможные прегрешения, но ничего, кроме запроса в первый отдел о допуске к работе в АВПР и ЦГВИА, в голову не приходит. Поведение — самое благонадежное, должность отца обязывает.
Приезжаю, звоню, получаю инструкцию: пройти до конца 1-й Фрунзенской, перейти через дорогу на набережную и ждать. Добираюсь быстро.
Вскоре подходит неприметный незнакомый человек, быстро светит «корочками» и начинает разговор (выходит, у него моя фотография была? Я, правда, на набережной стоял в гордом одиночестве, ошибиться трудно.)
— Какие у вас планы после окончания учебы?
— Планирую поступать в аспирантуру.
— Мы хотим вам предложить работу в нашей структуре.
Я начинаю блеять, что планы ломать не хотелось бы, что я мечтаю о научной карьере, что я плохо схожусь с людьми и вряд ли им подхожу. Видя мой настрой, собеседник предлагает подумать и обещает перезвонить. Через несколько дней он и вправду перезванивает, я отказываюсь, он воспринимает это спокойно.
Позднее знающие люди меня просветили, что это был кадровик из ГУР. Почему? Просто здание Пентагона в двух шагах, хотя и здание Агентства печати «Новости», Союза журналистов СССР и Отдела печати Министерства иностранных дел СССР тоже было неподалеку, напротив метро, и там кэгэбешников было как блох на Тузике. Так и остался в неведении, кто меня вербовал, зато не перекрыл себе путь за границу, выезжая впоследствии нормальными дорогами, а не тайными тропами.
Через пару лет отец перешел на работу в МИД, и я дождался посещения настоящей капстраны, пусть и не в процветающей Европе. Причем не просто короткой поездки, но длительного проживания в Анкаре и путешествий по всей Турции — в Стамбул, Каппадокию, Памуккале и Измир.
В первой поездке в Турцию на знаменитом Восточном экспрессе[47] мне довелось увидеть в Болгарии мрачное зрелище, практически предупреждение о наших грядущих несчастьях. Поезд подошел к болгаро-турецкой границе и надолго остановился. В полной темноте между железнодорожными путями что-то странно шумело и шевелилось. Вдруг вспыхнули прожектора, и я словно стал участником съемок фильма о войне: на путях сидела огромная толпа — женщины, старики, дети на чемоданах и узлах. Это была депортация турецкого населения из Болгарии.
Другой знак, как я понял позже, я увидел в Стамбуле, во дворце Топкапы. У входа рядом с турникетом сторож-полицейский зачем-то снял свой автомат и передернул затвор. Меня также передернуло: в восемьдесят девятом подобная картина для меня выглядела дико. Пройдет меньше года, и никого в СССР подобным уже не удивишь.
Но было и другое: с нами, со мной и женой, приключилась история, от которой не может не веять гордостью за советский паспорт! Сегодня нам подобные ощущения не светят, есть от чего загрустить.