Хотя, если правду сказать, понимание пришло только через полгода, не раньше. Должно быть, дело в том, что никто из нас его мёртвым не видел. Я Давида и не расспросил, в ту пору главным казалось родных из-под удара вывести. А теперь мы далеко, и как Длинный умер, я уже не узнаю. Хотя могу догадаться: видывал, как ошалевшие единобожцы язычников убивали. Но не хочу я это представлять, довольно того, что оно случилось! А по Проклову душу всё же схожу – не сейчас, попозже, когда обустрою своих. И Аяне обещал. Одна сложность: его ведь на правый бой не вызовешь – не пойдёт. Потому как заповедал им Христос кровь проливать. Так что к Длинному этот гад сам руки не прикладывал, нашёл других дураков. И когда я его убивать приду, придётся ведь просто резать, как свинью. И его, и тех, кто его оборонять будет. Чем ещё оно обернётся?
Никогда я не любил христиан. Петра только ради Аяны терпел, после Давида возненавидел всё их проклятое племя. Хоть и не так, как сама амазонка, у неё ведь долго при виде креста рука к мечу тянулась. Её после смерти Визария словно всю обуглило. Странно сказать, вытащил амазонку из ниоткуда этот бродячий праведник, искалеченный своими же. Не знаю, чем: чтением драного свитка что ли? Ну не благостностью своей христианской, в самом деле! И вот ведь, противен он мне был, как не скажу что, а я из-за него человека убил. И втянул меня во все здешние дела, если разобраться, тоже он.
Итак, Филомен собрался в низовья. Меня это не касалось, но стратег к нам пожаловал для продолжительной беседы. Пожаловал не один, был с ним помощник: странноватый парень непонятного возраста, которого амазонка сразу же прозвала Линялым. У него и впрямь всё было бледнее, чем добрым людям положено: и лицо, и волосы, и глаза – эти и вовсе почти белёсые. Не скажу, что неприятным был – я на такие дела не тонок. Мужик толковый, дело знает, не звонит попусту. Но бабы мои от него шарахались, как от зачумлённого. Хотя, если вспомнить, он их калёным железом испытать хотел. А женщины такое долго помнят почему-то.
Сидели не то, чтобы душевно, но за хорошим кувшином вина. Вино привозное, аж с Пантикапея. Местного по понятным причинам не было – никто не хотел украсить собой виноградник. В разобранном виде.
Дом, где мы расположились, размерами моему семейству очень подходил. Чего не скажешь о том, что в Истрополе оставили. Его Томба с Визарием на двоих строили, а обитать довелось восьмерым. Под конец по конюшням и амбарам ютились, а всё равно тесно было. И всё же было в нём что-то, чего нынешнему обиталищу не хватало позарез. Там был Дом. Я не знаю, как иначе сказать. Когда за стол садились, видно – семья. Здесь я три дня плотничал, стол ладил, чтобы всех усадить. А как поставили – ни радости, ни ладу. Соломенный потолок лёг на плечи, темно, как в погребе. И уюта никакого.
В общем, сидели долго, и вино неплохое, а разговор не клеился. Стратег издалека не подъезжал, сразу сказал:
- Мне не нравится затея Филомена. Может, его сумеет убедить слово Меча Истины?
Я только хмыкнул. Купец старше меня вдвое. Я ему не указ. Визария, может, и послушал бы, да где он теперь, Визарий!
- А тебя почему не слушает?
Александр пожал плечами под пластинчатым доспехом, он с ним не расставался – не знаю, для солидности, или для безопасности. Мне такие штуки никогда не нравились, а в последние годы и вовсе отвык носить за полной ненадобностью.
- Это сложно объяснить, и я даже не знаю, стоит ли.
Ага, мне объяснять не стоит, а вот уламывать строптивого купца я должен! Спасибо за доверие!
Вслух ничего не сказал, просто выпил. Потом сказал, что вино ничего, но тратит он его зря. Кратон на меня глянул белёсыми глазами, Александр тонкие губы в нитку свёл:
- На самом деле, веской причины нет. Или она Филомену только чудится. Какого ты племени, Лугий?
Какого я племени, этого уже ни по одёжке не разберёшь, ни по обычаю. Может только по имени, в котором всё же слышно имя щедрого Луга . Ну, греку об этом знать неоткуда. Вот и я стал таким же непонятным, как Визарий – сколько я голову поломал, пока узнал, кто он да откуда! У Длинного были причины прошлое скрывать, у меня таких причин не было. Но сам не знаю, почему я ответил ему загадочной улыбкой.
Александр настаивать не стал, улыбнулся тоже. Глаза у него хорошо улыбались, а губы не очень – морщина по углам рта ложилась. Я подмечал такое у тех, кто о роде людском невысокого мнения.
- Извини, Меч, я спросил, чтобы понять, что ты знаешь о наших обычаях. Сейчас не каждый грек помнит то, что Филомен, Леонтиск и Адраст хотели возродить в Танаисе. Это называется демократией – когда жители сами решают все дела, сами назначают правителей и изгоняют неугодных. Милый обычай, кстати! Вот им-то мне Филомен и грозит.
Белёсый Кратон болезненно ухмыльнулся и спрятал свою гримасу за чаркой. Я тоже из приличия сквасился.
