Марафис не знал, кем он сам сейчас вообще был. Генеральным Протектором Стражников Рубак? Командующим разношерстной армии наемников, ветеранов, религиозных фанатиков, механиков без боевых машин и ходячих -- и лежачих -- раненых? Ясно было одно. Он был человеком, завершившим свои дела с кланами. Это был беспощадный мир, полный воинов с дикими глазами и коварных вождей. День, когда они переправились через Волчью и оставили все позади, был днем, когда он поклялся себе никогда туда не возвращаться.
- Объявишь остановку? - спросил Тат, сбивая его мысли. Это был хороший вопрос, и самого Марафиса он занимал весь день. Остановиться к северу от города и подойти к Спир Венису утром, отдохнувшими, или продолжать идти и прибыть к ночи? Они приближались к городку Старица в Долине Шпилей, и день заканчивался. Люди, которые были на ногах с рассвета, выдохлись. Марафис утомился, но это была не та усталость, которая позволила бы ему уснуть. Чем ближе они подходили к городу, тем более возбужденным он становился. Он не знал, что встретит у ворот, даже не мог быть уверенным, что ему дадут войти.
Переход от Волчьей к югу был тяжелым и неторопливым. Иль-Глэйв следовало обойти, что означало обход по Горьким холмам. Страна холмов была холодной и бесплодной, вылизанной резкими ветрами и мощными снегопадами. Пропитание найти было трудно, и им приходилось устраивать конные набеги. Овец в полях не было, и они нападали на фермы. Мало того. Там могли происходить изнасилования; Марафис не вникал, что там было. Ему нужно было кормить три тысячи человек, тысячу лошадей и две сотни гужевых мулов; хорошо, если изредка это удавалось.
Тяжелее всего переносилась погода. Бури следовали одна за другой; великая белая мгла, когда они были вынуждены захватывать амбары и хозяйственные постройки и устраиваться на ночлег в сене с навозом. Самая злая буря случилась, когда они уже оставили холмы и вошли в громадную пойму Черной Лохани. Эта буря проходила странно, соглашались все потом. Так оно и было. Когда она, казалось, уже прошла над головой, но передумала и двинулась по второму кругу. Ее продолжительность и лютость застигла их врасплох, и когда наступила белая мгла, все произошло настолько неожиданно и бесповоротно, что они чувствовали себя в ловушке. Это были луга, и деревьев, чтобы спрятаться, не было. Поблизости ни единой фермы, по крайней мере, в поле видимости. Ветер был так силен, что они не могли поставить палатки, и им пришлось закапываться в сугробы. Испытание настолько ужасное и непосильное, что мужчины умирали с лопатами в руках.
Пэриш в ту ночь совершил нечто потрясающее. Люди боялись, что, заснув в снегу, они больше не проснутся, и дозрели для пострижения в монахи. Он монотонно, нараспев, как десятилетним мальчишкам, рассказывал им о благочестии. Марафису это не было нужно - его яйца могли смерзнуться в ледышки - но безумным он не был. Тем не менее, он видел, что в данном случае это стоило сделать. Люди получили поддержку там, где никакой поддержки не было. И за это стоило благодарить временную пэришевскую церковь в снегу.
Они задержались на два дня. Больше всего потерь было среди лошадей. Марафис подметил некоторую связь между причудливостью лошади - длиной ног, шерстью, блеском шкуры - и ее способностью выдерживать холод. Необычные умирали быстрее. Люди и мулы выжили лучше, хотя большая часть, почти все, заработали обморожения, отморожения, помертвевшую кожу, выпадение волос и снежную слепоту. Левая нога Марафиса, когда-то сурово обмороженная, с тех пор начала болеть. Он не мог на нее опираться, и проводил все дни в седле, на своем совершенно не изящном жеребце.
Его глазницу пришлось заполнить клубком из конского волоса и жира для смазки оружия. После нескольких первых часов в сугробе это начало пахнуть. Он заметил, что люди не смотрели на него. Марафис Одноглазый и в лучшие свои времена не выглядел привлекательным. Удивительно, насколько можно забыть о том, как выглядишь. Провести несколько месяцев, представляя, что внешний вид не имеет значения, и что тебя оценивают исключительно по твоим поступкам, только чтобы его ошарашило, что это не так. Человек с отталкивающим лицом отделялся. Человека с единственным глазом на отталкивающем лице считали чудовищем.
Марафис сказал себе, что это не имеет никакого значения, и в основном это так и было, но временами, как в сугробе, он чувствовал, как глубоко внутри него накапливается обида. Эти люди, распевающие с Эндрю Пэришем свои полоумные гимны, могут все отправляться в ад.
- Хорошо, объявляй привал, когда мы подойдем к скалам, - сказал Марафис Тату Макелрою, направив своего коня в обход промоины, заполненной застывшей грязью. - Площадка там открытая. Поставим лагерь там.
Тат медленно кивнул, раздумывая. Они ехали ввосьмером в ряд по широкой грунтовой дороге, которая вела через тесно расположенные гусиные и свиные фермы. Стоял поздний полдень, воздух был холоден, прозрачен и крепко разил скотскими нечистотами.
- Не всем в команде это понравится.
Марафис неприятно усмехнулся.
- Кто против - отправляй ко мне.
