Воспоминание полоснуло меня острой болью, и из темноты и ветра мне на мгновение послышался голос другой женщины, низкий и насмешливый. «Говорят, что в Венте есть улицы, где все дома стоят по прямым линиям, и что в этих домах есть высокие комнаты с раскрашенными стенами, и что Амброзий, Верховный король, носит плащ императорского пурпура». И мне захотелось схватить Гэнхумару в объятия и держать ее крепко-крепко, назло всему, что грозилось отнять ее у меня; бросить вызов Игерне, бросить вызов самому Богу, если будет необходимо. Но я знал, тоскливо и беспомощно, что не смогу даже прикоснуться к ней, пока она мне не позволит.
— Это правда. Во всяком случае, если говорить о богатых домах и главных улицах, — сказал я и понадеялся, что мой голос звучит твердо. — За прямыми улицами есть узенькие кривые переулки, и в наши дни они расползаются все дальше, как трава расползается между наезженными колеями на дороге.
— Трава — не римлянка, — со слабым, усталым, похожим на всхлип смешком отозвалась Гэнхумара. — Она стелется волнами, когда ее пригибает ветер.
— Со временем ты привыкнешь ко всему этому.
— Со временем я привыкну к этому, — согласилась она, — но сегодня все так непривычно — так много незнакомых лиц в свете факелов. Ты знаешь, кроме твоего веснушчатого, как форель, оруженосца я не видела в этом похожем на орлиное гнездо замке Красного Гребня ни одного человека из тех, что были с тобой в замке моего отца.
— Они сейчас по большей части в Тримонтиуме, — ответил я. — Флавиан доехал со мной досюда, а потом поскакал дальше на юг, чтобы провести зиму со своей женой и ребенком.
Она быстро оглянулась на меня.
— Это была его цена?
— Его цена? — какое-то мгновение я не мог полностью понять смысл ее слов и только тупо повторил за ней:
— Его цена?
И я думаю, что, должно быть, она догадалась, как все было, потому что внезапно она попыталась взять свои слова обратно:
— Нет-нет, это было скверно с моей стороны — хуже того, глупо; я не буду такой глупой, когда немного отдохну. Ты же говорил мне раньше, что, может быть, сможешь отпустить его этой зимой, а может быть, и нет; и я рада, что ты смог отпустить его.
Продолжая говорить, она немного придвинулась ко мне, словно желая загладить какую-то обиду или оплошность, и я понял, что это начало того позволения, которого я ждал, и обнял ее одной рукой за плечи, и мы стояли так бок о бок, опираясь на парапет крепостного вала.
— А как тот парень с волосами цвета ячменной соломы — его звали Голт? — спросила она через какое-то время.
— Почему именно Голт?
— Не знаю. Я подумала о нем в это мгновение — просто промелькнувшая мысль.
— Может быть, это он сам промелькнул мимо нас, направляясь к костру, — сказал я, думая о пустых местах, оставленных у очага в обеденном зале, и о еде и питье, приготовленных для людей, которые больше не приходили во плоти попировать со своими товарищами. Но в эту ночь Самхэйна место для Голта было оставлено в Тримонтиуме, рядом с Левиным.
Я почувствовал, как Гэнхумара вздрогнула м шевельнулась под моей рукой.
— Погиб?
— Почти два месяца назад.
— После него осталась одинокой какая-нибудь женщина — или ребенок?
— Нет, Гэнхумара.
Теперь я обнял ее обеими руками и притянул к себе, словно пытаясь защитить от чего-то; не знаю точно, от чего. Она была слишком измучена, чтобы почувствовать возбуждение, — выбившаяся из сил, как птичка, которую иногда находишь упавшей на берегу после того, как она проделала долгий путь через бушующее море. Но она прижалась ко мне, словно в этом было какое-то убежище. И я, стоя там на ветру, в пронизывающей, брызжущей темноте, вдруг почувствовал вокруг свет, и силу, и спокойствие, и мне показалось, что власть Игерны не может длиться вечно; что с ней можно даже бороться и победить ее, и что в конце я смогу быть свободным, и вместе со мной — Гэнхумара.
— Пусть огонь будет для него теплым, — тихо сказала моя жена в складки плаща на моей груди, — или пусть птицы Рианнона споют для него, если это менее больно — забыть.
(«Забыть… Забыть… Ты, что, боишься услышать пение птиц Рианнона, которое заставляет людей забыть?») И свет померк, и я осознал, что ветер Самхэйна несет с собой безотрадный холод, и что дождь сыплется мне на шею, и что никто не может ускользнуть от своей судьбы. Я поцеловал Гэнхумару, и это было как поцелуй на прощание.
— Любовь моя, ты должна пойти в дом и лечь спать.
Она поцеловала меня в ответ с бесконечной и восхитительной добротой, как сделала это в нашу брачную ночь.
— Тогда приходи скорей, Артос Медведь, потому что здесь очень одиноко.
— Я приду скоро, — пообещал я.
И она высвободилась из моих объятий и спустилась с вала.
