– И татары их бивали. Разное было. Но что ждет нас, если русские проиграют? Неужели татары хлынут сюда? Вот вопрос.
– В Киев? Нет. Даже если и подойдут они к Киеву, не взять им наши стены! Да и гарнизон московский здесь останется большой.
К ним подошел старый знакомец Степана стрелец Кузьма. Он служил в русском гарнизоне у князя Барятинского.
– Здорово, православные! Про что судим-рядим?
– Дак про татар поганых. Слышно хан снова на нас прет? – просил кузнец у стрельца.
–Войска выступают навстречу хану. Одначе наш воевода Барятинский крепко не дружен с воеводой Шереметевым.
–С чего так? – спросил городовой казак.
–Дак мы у Барятинского стрельцы-то не простые. Али не знаешь? – с ухмылкой спросил Кузьма.
–А какие? – не понял кузнец. – Чего в вас особенного?
– За наши грехи нас сослали сюда. Мы противу власти бунтовали.
–Вона как? – с опаской спросил кузнец.
–А ты, я гляжу, смирной? – снова ухмыльнулся стрелец.
–Знамо не бунтовщик.
Кузьма отошел от знакомцев. Гадко ему было говорить с такими. Два года назад восстали они против своего полковника. Не стало мочи терпеть. Гонял их полковник в свое имение на работы и жалование государево задерживал и бессовестно половинил…
***
Сказал тогда его друг Охрим стрельцам:
–Пора нам стрельцы за свое кровное постояти! Доколе терпеть то можно?
–И верно! – подержал его Кузьма. – В лавке стоять мне некогда. Сегодни я в карауле, а завтра полковник снова куда погонит. Доходов нету. И жалования уже сколь не видим?
–Чем детишков кормить не знаю! – подержал их еще кто-то.
–А им-то, аспидам начальным чего! Есть пить есть чего! А нам хоть в омут головой!
–Пошли за правдой! Пусть голова стрелецкий решит!
–А чего он решит? – послышались голоса. – Ворон ворону глаза не выклюет! Он нашему полковнику кум. Нешто он за тебя станет?
–Зачем за меня? Я по правде решить все хочу! Мы государю великому присягали и службу несем. Но где жалование государево?
–Чего у нас по правде делается, дурья голова? От веку правды той не было! Нечего идти к голове!
–А чего и далее терпеть? Ты вон не жонатый! А мне детишек кормить да женку! Пусть отдаст наше кровное!
–А еще, слыш-ко, указ вышел, по-новому, значит, нас стрельцов обучать!
–Чего? – спросили пожилые стрельцы.
–Того! Прибудет к нам вскорости капитан из немчинов. И станет нас строю иноземному учить. У меня сыновец* (*сыновец – племянник) во стрельцах в Вологде, так их давно тому учат. По-многу часов стоят на вытяжку и шагать складно учатся. И чуть что не так немчин-капитан их палкой лупит.
–Не брешешь?
–Вот те крест!
–На кой это учение нам надобно?
–Государев указ!
–Али мы воюем худо? И так жизни нет, а то и хуже бывает!
И пошли они за правдой к начальству. Высказали ему свои горести и все рассудить потребовали. Но стрелецкий голова и сам как их полковник делал. И жалование себе забирал и в имение к себе стрельцов на работы гонял. Потому указал зачинщиков имать и в застенок. Там стрелец Охрим и сгинул, как заводчик бунту. Только его обезображенный труп нашли спустя неделю в сточной канаве.
Сам Кузьма был бит плетьми. Во время мора голодного потерял всю семью. И сослали его в Киев в гарнизон противу ворогов стоять…
***
Он пошел к шинку, думая напиться, но кто-то тронул его за плечо. Он обернулся. Рядом стоял городовой казак Степан.
– Тебе чего? – грубо спросил Кузьма.
– А, ты не ершись, Кузьма. Я той же думки что и ты. Но при кузнеце говорить не схотел. Наше житье сам знаешь какое! В селе, где мать моя живет с отцом, такое деется, что и сказать страшно. Татары напали на них, союзники значит Выговского. И ограбили всех под чистую. Мои едва в лесу схоронились. А иных татары в рабство забрали. Иных саблями посекли. Детишек малых на копья ловили. Союзники!
– Дак Выговский-то уж не гетман.
– И что с того? Всех бед от того не избудешь. И когда оно кончится-то горе на земле нашей? Скажешь, Кузьма? Когда белый царь всех врагов одолеет?
– А ты думаешь у нас на Москве легшее жить простому человеку? Хоть бояре у нас и начальство стрелецкое из православных, а нам от того не легшее. Нету и там правды. Всюду кривда она.
– Да можно ли такое молвить про царя?
– Про царя не скажу худого. Он всей Руси отец родной. Но до царя далеко, а до бога высоко. Вот бояре и вершат у нас дела. Вот меня секли кнутами за изменные речи. А чего я такого сказал? Жалование государево просил. То чего мне можно просить. Ведь мои-то все, слыш-ко, голодом померли.
– Неужто?
– Да. Один я остался бобылем.
И они отправились заливать свое горе в шинок…
***
Войска боярина Шереметева выступили из Киева. Сам боярин в богатых доспехах ехал во главе полка дворянской кавалерии. Этот полк Шереметев любил, так как был его командиром и часто сам водил его в бой. Доспехи всадников сияли чистотой, и передовые сверкали золотыми и серебряными насечками. Весело трепетали на ветру знамена.
За кавалеристами шли пешие приказы стрельцов.
