И тут вошли рабы. Огромные страшные мужики. Один косматый, заросший спутанными соломенными волосами, как огородное путало, а руки его, длиннющие и тоже по локоть в светлой шерсти, больше всего напоминали передние лапы гориллы-альбиноса. Второй был еще страшнее — губастый, кучерявый, с плоским, будто раздавленным носом и черный весь, как сапог, — мавр. То есть звали его тут мавром, но этнически это был явно какой-нибудь банту из Центральной Африки. В глазах у обоих таился оптимистический огонек полнейшего идиотизма и безусловная готовность за деньги и свободу исполнить любой приказ.
— Ну вот что, братва. («Братва» она сказала по-русски, этим допотопным киллерам было все равно, как к ним обращаются.) Завтра утром вы пойдете с моей служанкой Бригиттой в лес за целебными травами. Я прикажу ей, она умеет их собирать. А вы объясните девушке, что знаете особые места. И заведете ее так далеко, как только сможете… В общем, я хочу, чтобы она… больше никогда сюда не вернулась. Если сумеете выполнить все в точности, как я прошу, получите свободу, коней, оружие и новую одежду.
Изольда, конечно, недоговаривала. Ей было трудно произнести конкретные и самые страшные слова. В глубине души она надеялась даже перехитрить и саму себя, и Господа Бога. Она ведь на самом деле не желала смерти Бригитте. Уже не желала, потому что вспышка звериной ненависти естественным образом утихла. Ей теперь просто мечталось никогда больше не видеть соперницу, а лучше всего ничего и не знать о ней. Как она в реальной жизни представляла себе это, не хотелось даже думать.
И только рабы удалились, молча кивнув в знак полного понимания, на королеву вдруг обрушилась сильнейшая головная боль. Аж в глазах потемнело. Изольда, в панике перепутав назначение всех трав, выпила отвару девясила, потом еще какого-то зелья, и еще… Наконец боль отступила, и она уснула глубоким сном. И спала так крепко, что даже Марк не решился будить ее ни вечером, ни утром, а позволил отдохнуть почти до полудня следующего дня.
Рабы к тому полудню уже вернулись. И черный бросил на стол перед Изольдой жуткий кусок плоти, шершавый, розовато-сиреневый, а на срезе бордово-красный.
— Что это? — брезгливо осведомилась Изольда, еще не совсем очнувшаяся от тяжелого дневного сна.
— Это язык вашей служанки, — пояснило соломенное пугало. — Мы принесли его как доказательство. Ваша просьба исполнена в лучшем виде.
— Изуверы! — выдохнула Изольда Бог весть на каком языке и почувствовала, как рвотные спазмы сдавливают ей горло.
В эту секунду она была простой университетской девчонкой, которая про все подобные гадости читала только в книжках. И вот пожалуйста, по ее личному приказу удавили ее любимую — ну, пусть когда-то любимую — камеристку и запросто, как будто так и надо, притащили отрезанный язык, ожидая восторгов и благодарности.
«Держись, девочка, — сказала она себе, — то ли еще будет! Но если сейчас не вырвет, дальше все пойдет намного легче».
И она сумела преодолеть тошноту, и тут же ей захотелось знать подробности.
— Что сказала вам моя служанка перед смертью?
— Пожалуйста. Я очень хорошо запомнил ее слова. И черный начал вещать, как исправный диктофон:
— Когда мы вместе покидали берега родной Ирландии, говорила она, когда хозяйка моя была еще не королевой Корнуолла, а принцессой ирландского двора, мы взяли с собой каждая по цветку на память и на счастье. Это были цветки ирландского бессмертника, каких много растет по нашим лугам. Королева сорвала алый, а я розовый. А в дороге случилось так, что принцесса потеряла цветок и очень печалилась, потому что потерять памятный бессмертник — это недобрый знак. И тогда я отдала Изольде свой цветок. Я не могла поступить иначе. Наверное, хозяйку мою обидело то, что цветок был не алым, как ей нравилось, а розовым. Вот единственное, в чем виновата я перед королевой Корнуолла — прекрасной белокурой Изольдой.
Врала Бригитта беззастенчиво и самозабвенно. А может, и не врала, может, просто не считала свой отчаянный любовный порыв виною перед Изольдой, точно так же как Изольда не считала себя виноватой перед Марком: муж — это муж, а любовь — это любовь. Не суди, да не судима будешь. Правильно? Не нами сказано. За что же обрекла она на смерть совсем юную девчонку, преданную ей во всем? Во всем, кроме того, над чем ни одна женщина не властна. Страсть сильнее чести. И уж, во всяком случае, предсмертные слова Бригитты не могли не тронуть Изольду. Напоминанием об этих сентиментальных девчачьих цветочках она окончательно добила свою хозяйку. Органическое неприятие всякого убийства москвичкой Машей соединилось с больной совестью ирландской принцессы, и у Изольды началась форменная истерика. Она отхлестала по щекам обоих стоявших перед ней в растерянности амбалов и, срываясь на визг, прокричала сквозь непрерывно льющиеся слезы:
— Что вы наделали, кровопийцы?! Вы убили мою любимую служанку!!! Лучшую подругу моей юности! Разве об этом просила я вас?!
И тогда соломенно-косматый тихо пробормотал:
