И Бригитта ушла однажды в ненастный день, надвинув темный капюшон на свою огненную шевелюру, прошла по двору, вскочила на лошадь, и вскоре фигура ее потерялась в дождевом тумане.
Тристан грустно пошутил:
— Представляю, как быстро она обучит лесбиянству весь монастырь.
— Дурак ты, — сказала Изольда. — В древних текстах об этом ни слова нет.
— Зато Джованни Боккаччо напишет очень цветисто веков через пять.
— Через четыре, — автоматически поправила Изольда.
— Ну, через четыре. Вот вернемся в Москву и почитаем.
— В какую Москву? — встрепенулась Изольда.
— В нашу Москву, — сказал Тристан и посмотрел на любимую.
Ливень зарядил основательно, и было непонятно, это слезы или капли дождя стекают у Маши по щекам.
Они бежали вдвоем по лугу, и было им очень хорошо. Потом упали в траву и стали молча смотреть на небо. Ни о чем не надо было говорить. Ветер легонько шевелил траву и приносил издалека запах можжевеловой хвои и цветущего хмеля. Над головой покачивались высокие былинки, метелки вереска и конского щавеля, а совсем близко, если чуть повернуть голову, пестрели яркими пятнышками веселые желто-лиловые башенки. Маша приподнялась на локтях и увидела, что их вокруг много-много. Как будто она оказалась вдруг посреди моря, катящего издалека свои лимонно-фиалковые волны.
— Ты помнишь, как называются эти цветы? — спросила она.
— По-латыни? Melampyrum nemorosum.
— Ни фига себе! Тоже красиво. А по-нашему-то как, помнишь?
— Конечно, помню, — кивнул он. — Марьянник, или иван-да-марья. Семейство норичниковых.
— Каких-каких? Слушай, кто тебя ботанике учил? Ведь не в школе же такое дают.
— Разумеется, не в школе. Это один местный знахарь…
— Стоп! — Она словно проснулась. — Мы с тобой говорим по-русски. А местный знахарь — это кто?
— Знахарь был эринский. Кажется, он называл себя Кухулином.
— Слушай, а где мы? — встревожилась она еще сильнее.
— Мы? На совершенно замечательном летнем лугу. Среди цветочков.
— Я тебя серьезно спрашиваю. — Она надула губки.
— А меня остальное не интересует. Главное, что мы вместе, погода отличная и нам хорошо вдвоем.
— Ой! — новый всплеск удивления. — Что это за хламида на мне?
— Это блио, — пояснил он, — верхняя одежда типа плаща, равно мужская и женская.
— Да хоть в каком мы веке?
— А вот это тем более не важно! — улыбнулся он. — Расскажи мне лучше, что тебе снилось сегодня.
— Расскажу. — Она прикрыла глаза и задумчиво покивала. — Представляешь, такая ахинея!
— Рассказывай, рассказывай. Сны — всегда ахинея.
— Ну так вот. Привиделось мне, будто к нам сюда, в лес, нагрянул Марк вместе с этими бородатыми здоровяками, ну, Рыцарями Круглого Стола. А мы с тобой как будто в лесу жили, — пояснила она, и он вздрогнул от этого «как будто», но ничего не сказал, а продолжал слушать. — Окружили нас, и Марк начал выступать, мол, как же тебе не стыдно, Тристан, ты, мой любимый племянник, позоришь меня перед всей Логрией и лично перед товарищем Артуром, увел у меня жену, понимаешь, да и увел-то черт знает куда: ни печки, ни бани, ни постели нормальной, живете, понимаешь, в какой-то пещере, как бомжи, прости Господи!
А ты все это слушаешь, склонив голову набок, улыбаешься, а потом этаким высоким штилем отвечаешь:
А Марк опять в сварливом таком тоне, мол, как тебе не стыдно со старым дядей, можно сказать, почти с отцом, разговаривать как с мальчишкой, я тебе, мол, не пацан из-за какой-то бабы стихи сочинять и спортивные соревнования устраивать. В конце концов это жена моя, Богом данная и вполне легитимно мне принадлежащая, так что верни, говорит, Изольду — и баста!
