И король Корнуолла почувствовал, как по щеке его покатилась настоящая слеза. Он наклонился к Изольде, из последних сил сдерживаясь, чтобы не поцеловать ее, и тихо-тихо, нежно-нежно потянул кольцо с ее безымянного пальца. Да, это тот самый перстень с большим янтарно-желтым гелиодором, подаренный Марком ей на свадьбу.
У Изольды были настолько миниатюрные ладошки с невероятно тонкими пальцами, что ювелиры тогда все-таки просчитались и перстень оказался чуточку велик. Она даже снимала его, когда купалась или ехала на охоту, боялась потерять. Теперь же стащить кольцо с пальца оказалось не самой простой задачей. Подивился король: отчего бы полнеть Изольде при такой-то убогой жизни в лесу, а она как будто и впрямь выглядит плотненькой, крепенькой, румяной. Марк отогнал прочь неприятные для него догадки и мысленно объяснил дело так: «Королеве теперь приходится непривычно много работать руками, оттого и пальцы разнесло, и мышцы окрепли, а румянец… Что ж, самый яркий румянец у деревенских девок бывает».
Марк быстро набросил на освободившийся палец Изольды кольцо с карбункулом, опять же свадебное, привезенное невестой из Ирландии и подаренное ему в тот самый день, а еще, прежде чем уйти, заменил меч Тристана своим. Эта идея, посетившая Марка буквально в последний момент, была замечательна: без своего любимого меча Тристан долго не сможет, уж это точно, значит, вынужден будет вернуться в Тинтайоль.
«Все еще будет хорошо», — уверял себя Марк, торопливо шагая через мокрые желтые кусты к своей лошади, привязанной у большого корявого дуба в глухом овраге.
— Ну вот и все, — нарочито громко сказала Изольда, проснувшаяся первой. — Сказка кончилась.
— Что такое? — встрепенулся Тристан, привычным движением хватаясь за меч, и, словно обжегшись, отбросил его: меч-то был чужой — это определилось сразу, на ощупь, вот только чей, откуда — спросонья нелегко было сообразить.
— Ваня! Не напрягайся так. Это меч короля Марка, я его очень хорошо помню, видишь вензель на золотой чашке?
— Вижу, — понуро сказал Ваня. — Я его тоже хорошо помню.
— И вот еще. — Маша показала ему перстень. — Он здесь был. А мы дрыхли, как сурки. Он мог убить нас.
— Почему не убил? — спросил Иван.
— Почему рыба не летает? — задумчиво проговорила Маша и ответила сама себе: — Не хочет.
— А я тебя серьезно спрашиваю.
— Видишь ли, он был тут совсем один.
— Ага, — кивнул Иван с удовлетворением. — Мне нравится уверенность, с которой ты это говоришь. Не предположение, а точное знание: так и было. Опять легенду восстанавливаем по памяти? Маша, я уже ни черта не понимаю. Почему иногда ты помнишь и знаешь, что с нами будет, а иногда забываешь или напрочь все путаешь?
— Спроси что-нибудь полегче, Ванюш.
— Хорошо. Сейчас ты можешь сказать, что будет дальше?
— Что будет, знать невозможно, я тебе не цыганка с Киевского вокзала. Что
— Ну и что? — спросил Иван. — Я хочу жить, как хочу. Я не верю в предсказания, предопределение, провидение и привидения. Не верю, и все тут! Захочу снести Марку башку и снесу — плевать мне на все древние легенды!
— А ты хочешь его убить? — удивленно спросила Маша.
— Нет, не хочу.
— Я так и думала. Теперь слушай. Марк простит нас. Собственно, он уже простил. Но вернуться в Тинтайоль смогу только я одна. Тебе придется уехать. Куда — сам решишь. В общем, это не важно. Мы будем встречаться иногда, поводов будет еще много, но вообще…
— Постой, постой, — прервал ее Иван, — ты о чем говоришь-то? О легенде или о том, что с нами будет?
— Ванюш, а какая разница?
— А такая разница: один ебет, другой дразнится!
— Фу — сказала Маша. — Зачем ты мне хамишь?
— А ты зачем мне гадости говоришь?!
— Какие гадости?
— Обыкновенные!!! — Иван все закипал и закипал. — Ты что же, собираешься вернуться к человеку, который желал тебе медленной и страшной смерти? Ты от меня уходишь к нему?!
— Остынь, — сказала Маша холодно, и он испугался, услышав ее совсем чужой, незнакомый голос. (Так уже было однажды, он только не мог вспомнить, когда именно.) — Остынь. Все не так просто, как ты пытаешься здесь изобразить. Во-первых, я жена короля Марка по Римскому Закону, мы венчались во храме. Во-вторых, он любит меня. Не надо саркастически улыбаться — действительно любит. В-третьих, умение прощать — это как раз и есть способность забывать страшное. А забыть, как тебе наступили на ногу, может каждый — в этом нет особой добродетели. В-четвертых, мне надоело жить в лесу…
— Стоп, стоп, стоп! — закричал Иван, словно режиссер на съемочной площадке. — Это все у тебя в-шестнадцатых и в-семнаддатых, не ври мне, пожалуйста. А во-первых у тебя — легенда, во-вторых — легенда и в-третьих — тоже легенда. Разве нет?
— Ну допустим.
— Что «допустим»? Почему это так?
— Я же в самом начале говорила: спроси что-нибудь полегче.
— Там был другой вопрос.
— Да нет, тот же самый, — махнула рукой Маша.
— Ну и кому мне его задать?
— А хотя бы отшельнику Нахрину.
