«Вот это откровения! Кто нас продал? Не мог же простой оруженосец Курнебрал, хоть он и неглупый мужик, сам до всего додуматься! И что теперь будет? Всем хана? Гигантский катаклизм вселенского масштаба?»
Мысли Тристана путались, наползали одна на другую, и у Изольды в глазах читалась настоящая паника.
— Выслушай меня, мой мальчик, — проговорил Курнебрал печально. — Это было пять лет назад. После долгих поисков по всей Испании, Франции и Британии мы с отцом твоим названым Роялем прибыли в Корнуолл, и в лесу, уже совсем неподалеку от Тинтайоля, повстречался нам добрый волшебник Мырддин. «Куда путь держите, господа?» — поинтересовался он. «В Тинтайоль», — признались мы сразу. «Тогда знайте, — сказал Мырддин. — При дворе короля Марка встретите вы юношу ладного и пригожего во всех отношениях по имени Тристан. Будет он не слишком похож на того Тристана, которого знали вы три года назад и который уплыл из Эрмении на норвежском судне. Но назовется он именно Тристаном Лотианским, и узнает вас как родных, и будет помнить все, что помните вы. Поэтому вы, господа, сделаете вид, что узнали его тоже, и, всплеснув руками от удивления и радости, воскликнете, повернувшись к королю Марку: „Ба! Да этот Тристан — не кто иной, как сын Рыбалиня Кагнинадеса и Блиндаметт Белозубой!“ Вы должны сделать так, как я велел, если искренне желаете добра стране логров». Мы не успели ничего спросить у Мырддина, он, по обыкновению своему, исчез меж деревьев, словно растворился. Ну и конечно, мы исполнили все, как он сказал. Рояль уже через несколько дней забыл про встречу с волшебником и по сей день свято верит, что ты и есть тот мальчик, которого он воспитывал с пеленок. А я вот не забыл почему-то. И как же я могу теперь не видеть, что ты совсем другой человек? У тебя и родинки нет на шее справа, большая такая родинка была у Тристана — выпуклая и мягкая. И вообще ты совсем другой. И лицом, и голосом, и привычками. Но я давно зову Тристаном именно тебя и не спрашиваю твоего настоящего имени, потому что тебя, пришелец, я тоже полюбил. Вот так, мой господин. Я поклялся тебе в верности и слово свое сдержу, какое бы могучее колдовство ни стояло за твоими плечами.
— Спасибо тебе, Курнебрал. Можно я ничего не буду отвечать тебе сегодня?
— Тебе решать, Тристан. Я просто хотел, чтобы ты знал правду. Вдруг показалось, что как раз настало время для этого.
И они все трое помолчали, словно забыв друг о друге и каждый уйдя мыслями во что-то свое.
— Надо поторопиться, — сказала вдруг Изольда. — Готовь лошадей, Кур, а мы соберем все, что хотим забрать с собою. Хотелось бы добраться до Нахрина, прежде чем стемнеет.
И когда они были уже полностью готовы, Тристан оглянулся на столь тщательно обустроенный им грот и произнес вслух:
— Прощай, уютное гнездышко! Нам было очень хорошо здесь!
— Прощай! — вторила Изольда.
А хозяйственный Курнебрал заметил:
— Надо будет предложить лесному деду (так он звал Нахрина) перебраться сюда, избушка-то его дюже подгнивать стала…
И все-таки уже совсем стемнело, когда они подъезжали к жилищу отшельника. Лес наполнился зловещими шорохами, нетопыри хлопали крыльями, иногда ухал филин, посверкивали в кустах чьи-то красные глаза, шелестели сухие листья. Пришлось запалить факелы, и быстрые тени от них метались в кустах, вспугивая лесную мелочь. Наконец скит выплыл из колыхания тьмы впереди угрюмой серой пирамидой, и Тристан различил во мраке дрожащий свет маленького оконца. Но свет струился не желтый, какой бывает от свечи или лампадки, а подозрительно зеленоватый, даже с голубоватым слегка оттенком.
— Стойте! — скомандовал Тристан, передал свой факел Курнебралу, спешился и один подошел к избушке.
Ступал он тихо-тихо и в окно заглянул с осторожностью настоящего профессионала.
«Ё-моё!» — Тристан чуть не выкрикнул этого вслух.
На столе у отшельника стоял маленький телевизор «Тошиба», а Нахрин сидел напротив на табуретке и увлеченно смотрел футбол. Как раз дали титры внизу, и Тристан прочел: сборная Уэльса выигрывала 2:0 у сборной Ирландии.
Он, конечно, и сам бы посмотрел с удовольствием, но, ё-моё, для того ли пришли сюда?!
Тристан тихонечко постучал в слюдяное окошко. Да нет, не слюдяным оно было — натуральное, стеклянное, потому и видно так хорошо. Нахрин обернулся. И никакой это, на хрен, не Нахрин! Мырддин это. Ну конечно же, Мырддин. Глаза зеленые, глубокие, улыбчивые и будто светятся изнутри, как у кота. Тристан ткнул указательным пальцем в сторону телевизора, потом большим через плечо назад и наконец постучал костяшками себе по кумполу, дескать, ты чего, старик, соображаешь, мы тут не одни! Мырддин понимающе кивнул, экранчик загасил в тот же миг и пошел открывать.
И когда они все трое, пройдя внутрь, воткнули факелы в щели между бревен и сели, никакого телевизора в домике уже не было, правда, у изножия большого свежеструганого креста громоздился не слишком мелкий предмет под черной тряпкой, и он мог оказаться хоть пылесосом, хоть холодильником.
— А где Нахрин? — спросил Тристан.
— Я за него, — просто ответил Мырддин.
