Ярцев бросился к бутылке с водой. Судорожными движениями открыв крышку, он подставил горлышко к моим губам. Я сделал пару небольших и мучительных глотков. Горло страшно саднило. Но поступающая в меня жидкость делала свое дело и возвращала силы. Я отпил еще немного и после этого уже смог немного подвигать руками, да и острота зрения начала потихоньку возвращаться.
Я почувствовал, как меховой исполин, на которого я опирался головой, вновь зашевелился, на этот раз гораздо сильнее. Ярцев чертыхнулся и оттащил меня подальше, прислонив к стволу какого-то дерева.
Медведь продолжал ворочаться, медленно, лениво, словно после долгой зимней спячки. Потом он будто бы нехотя поднял голову и оглянулся на меня. Его глаза были уставшими и сонными, но в них уже мелькал радостный огонек. Монстр перевалился на бок, и я вдруг увидел, что на месте страшной раны, оставленной танком, виднеется лишь свежий огромный рубец. Смертельное увечье медведя каким-то чудом затянулось, кожа, мышцы, сухожилия и кости срослись.
Тем временем косматый монстр, пошатываясь поднялся и сделав несколько неуверенных, но при этом очень осторожных шагов в мою сторону, тяжело уселся рядом со мной. Виктор Петрович с опаской наблюдал за огромным зверем.
Косолапый утробно заурчал и вдруг придвинул ко мне свою раскрытую когтистую лапу, словно что-то просил у меня. Я поднял глаза на медведя, не понимая, чего он от меня хочет. Вряд ли я смогу ему сейчас что-то дать. Может он хочет, чтобы я, образно говоря, пожал ему лапу?
Положив ладонь на протянутую лапу, я легонько похлопал по ней и потом опасливо убрал. Медведь вел себя очень странно. Он, конечно, не проявлял никакой агрессии, но я не понимал, что у него на уме. И это заставляло меня быть настороже.
Медведь вдруг мотнул головой, приглушенно рыкнул и, подняв лапу, прислонил ее к своему лбу. Он повторил это действие несколько раз, а потом снова опустил ее ко мне и взглянул на меня своими большими карими глазами. Мой мозг все еще туго соображал после пережитого, и я не смог сложить два плюс два, продолжая растерянно смотреть на косолапого.
И тут я услышал голос Ярцева:
— Шрам, ваше сиятельство. Похоже, что медведь хочет поделиться с вами силой.
Я удивленно посмотрел на Виктора Петровича, потом перевел взгляд на медведя. Тот снова прикоснулся лапой ко лбу и затем опустил ее чуть ли не к самому моему лицу. Поняв, наконец, чего от меня хотят, я окинул пристальным взглядом косолапого. В моей голове вертелся всего лишь один вопрос: не нанесет ли это мое действие непоправимый ущерб ослабленному организму монстра? Однако, вспомнив, как это было в прошлый раз, я окончательно успокоился и медленно опустил голову, прикоснувшись шрамом к раскрытой медвежьей лапе.
В этот же миг по мне пронеслась огромная, сокрушающая все путы усталости и немощи, волна жизненной энергии. Я быстро отнял лоб от медвежьей лапы и с беспокойством глянул на косолапого. Тот, довольно кивнув, поднялся с места и, пошатываясь, отошел от меня. После этого он устало улегся на землю и тут же заснул. Его бока мерно вздымались от глубокого и ровного дыхания, а глаза вскоре начали быстро двигаться под прикрытыми веками. Похоже, что медведь сейчас видел один из своих сладких медвежьих снов.
Виктор Петрович стоял рядом и внимательно осматривал меня с головы до ног. А перед этим я мельком увидел, как он быстро поднял с земли свой пистолет, опустил взведенный курок и, словно бы стыдясь, убрал оружие в кобуру.
Что же касается меня, то я себя чувствовал сейчас гораздо лучше, чем за минуту до этого. Мысли обрели ясность, зрение — прежнюю четкость, а тело — подвижность. Оттолкнувшись от земли, я поднялся на ноги, но, видимо, сделал этот слишком резко. Почувствовав легкое головокружение, я схватился за Виктора Петровича, который тут же меня поддержал. Похоже, что, несмотря на сильную подпитку от медведя, все перипетии сегодняшнего дня сильно сказались на моем организме. Я очень хотел есть, а еще больше хотел спать.
Взяв у Ярцева бутылку с водой, я сделал еще несколько больших глотков, а потом спросил:
— Виктор Петрович, у вас, случайно, перекусить ничего нет?
Ярцев явно не ожидал такого вопроса. На его лице мелькнула сдержанная улыбка. Оно и понятно: если пациент просит поесть, то он точно идет на поправку.
— Конечно есть, Александр Николаевич, — радостно ответил он. — В багажнике квадроцикла. Идемте. — И он на всякий случай подставил мне плечо.
Я благодарно покачал головой на этот жест поддержки и первее Ярцева быстро пошел к нашим квадроциклам.
Через пару минут я уже уминал за обе щеки банку тушенки с толстым куском черного хлеба. И это была самая лучшая в мире еда. Во всяком случае мне так казалось на тот момент. Подкрепившись, и, наконец, обретя возможность говорить, я спросил у Ярцева:
— Виктор Петрович, сколько времени я провалялся в отключке?
Лицо Ярцева сразу помрачнело.
