— Что делать? Выводить всех из состава Политбюро. Всех: Кунаева, Алиева, Щербицкого, Громыко и Чебрикова. Да и Соломенцева вместе с ними, что это за метания в стиле люблю-не люблю?
На «совете в Филях» присутствовал только самый узкий круг. Те кому я мог доверять и главное — это может даже важнее — кто с моей отставкой сам терял все. Отличный критерий лояльности, надо признать. В него неожиданно попал и Гришин, который своим голосом и авторитетом такого себе патриарха советской политике во многом и перевернул голосование на вчерашнем заседании. Впрочем, понятно почему, ему был обещан слишком жирный куш, который вместе со снятием меня с поста генсека просто растаял бы подобно утреннему туману при первых лучах показавшегося из-за горизонта солнца.
— Не стоит рубить направо и налево, — покачал головой Егор Кузьмич, занимая позицию голоса разума в нашем «закрытом клубе».
— В смысле? Ты предлагаешь им это простить? Так этого никто не оценит, наоборот воспримут как символ слабости, — надо признать меня вся ситуация действительно изрядно напугала. И просто выбесила, никакого желания проявлять снисхождение к врагам не имелось ни на грамм.
— Предлагаю подходить к вопросу с прагматической стороны. Мы просто не наберем голосов для вывода из Политбюро сразу шести членов из которых трое представляют нацреспублики. Против проголосуют вообще все нацмены, а это как ни крути половина делегатов. Плюс те кто шел по линии МИДа и КГБ вполне могут отказаться голосовать против своих. В итоге получим бунт на Съезде, а это куда хуже чем бунт на Политбюро.
На некоторое время все замолчали переваривая озвученную мысль. Первым подал голос свеженазначенный — вернее рекомендованный к назначению, такие вещи у нас только Пленум ЦК мог утвердить, — председатель КГБ Примаков. Евгений Максимович находился в откровенном шоке от подобного взлета карьеры, да и у меня имелись, откровенно говоря, сомнения в его готовности занять подобный пост. С другой стороны, кто бы говорил, меня на Генсека тоже никто не готовил, просто взяли и засунули в голову Горби и ничего — как-то выплываю. Даже вроде бы не сильно лажаю… Хотя может и сильно, учитывая недавние события, реального Горбачева-то скинуть первый раз попытались только в 1991 году.
— Давайте в таком случае определим, кого нужно убрать обязательно, по ком не будет вопросов.
— Громыко пойдет на пенсию, это не обсуждается, — почему-то именно предательство Андрея Андреевича кольнуло сильнее всего. Я его в этом мире как-то сразу воспринял в качестве такого себе наставника и вообще относился со всем уважением. И тут такой афронт, неприятно.
— Это само собой, вопросов ни у кого не вызовет, — кивнул Гришин. Он после запланированных перестановок должен был остаться последним «мастодонтом» в Политбюро. Ну то есть еще были Кунаев и Щербицкий, но очевидно после событий предыдущего дня их карьеры теперь неуклонно пойдут вниз, это лишь вопрос времени. — Кто на Верховный Совет пойдет? Михаил Сергеевич, может сам?
С уходом Громыко не пенсию освобождалось место формального лидера государства, которым у нас был Глава Президиума Верховного Совета. Должность во многом парадная, больших реальных полномочий не имеющая, но при этом весьма почетная.
— Не хочу. И так времени нет, сплю прямо в Кремле, ни вздохнуть ни пернуть, еще и эту гирю на себя вешать? Спасибо, обойдусь.
— А тут я, пожалуй, с Виктором Васильевичем соглашусь, — неожиданно поддержал предложение Гришина Лигачев. — Ставить случайного человека на столь важный пост будет недальновидным. Ну а с текучкой тебе глядишь замы помогут разобраться. Будет ордена вручать не глава президиума а его первый помощник, глядишь, никто не обидится.
— Ладно, — не стал я отмахиваться. Может оно и к лучшему, я же хотел легитимизировать свою власть не только по партийной линии но и по линии Советов. Будем считать это знаком свыше. — Будем считать, уговорили, нужно будет только помощника подобрать понадежнее и похаризматичнее, чтобы мог меня заменять основную часть времени.
— Кто еще? Чебриков?
Хотя события исторического заседания Политбюро вроде бы остались за закрытыми дверями, даже до Пленума дело не дошло как у Хруща в 1957 году, но почему-то уже на следующий день все вокруг знали о произошедшем во всех подробностях. Магия какая-то. И то, что Чебрикова сняли не за «отсутствие лояльности», а за реальное дело, тоже как-то неожиданно стало всем известно.
— Да, ему тоже в Политбюро делать нечего. Пусть скажет спасибо, что за такие выкрутасы на Колыму не отправили, — СССР был в этом смысле весьма типичным бюрократическим государством. В том смысле, что тихо творить можно было любую дичь, а ответственность за нее наступала только при вытаскивании грязного белья на поверхность. У Чебрикова грязное белье оказалось ну очень грязным.
— А что нацмены? Вы что же предлагаете их оставить в Политбюро?
