Поначалу чувствовала только небольшое недомогание, и надеялась, что все пройдет. Когда поняла, что это серьезно и надолго, моему горю не было предела. Тут еще набежали родственники, подруги, знакомые со своим сочувствием. Стало совсем невыносимо, когда смотря на меня жалкими глазами, кто-то из них уверял, что так понимает меня. А что они могли понять? Они же не болели. Были и такие, которые смотрели с сомнением, недоверчиво: как это может быть, ведь она такая молодая. Не выдержав, я стала огрызаться и постепенно сочувствующие лица куда-то рассосались. Мне стало легче: не надо было вежливо улыбаться, когда хотелось закричать, не надо было о чем-то говорить, когда хотелось отправить всех куда подальше. Я привыкла к одиночеству, научилась жить сама с собой. Но, когда услышала окончательный диагноз, впала в глухое отчаяние, хотелось что-то сделать с собой. И вот в такой момент, такой же поздней ночью, услышала в прямом эфире на радио, как девушка просила кого-нибудь позвонить: ей очень плохо. Я сразу набрала номер. Этой девушке — это была Варя, реально было плохо. Я даже забыла о своей боли, так мне захотелось ей помочь. Не помню, какие слова я ей тогда говорила, но мы проговорили полночи. Наутро я проснулась, впервые за последнее время, с чувством какой-то легкости. Мне показалось, что я могу быть кому-то нужна, что жизнь не кончилась, и впереди может быть много хорошего и нужно еще побороться. После Варя стала мне звонить, и именно ночью. Мы не расспрашивали друг друга, а говорили только о том, что каждый считал нужным говорить. Мы нашли друг в друге людей, с которыми можно быть предельно откровенным, делиться всем. Она рассказывает мне о поездках, о людях с которыми встречается, о своей жизни, о событиях, происходящих вокруг. Я делюсь сведениями, впечатлениями которые черпаю из интернета, из книг, о своих сомнениях и раздумьях.
Тот ночной звонок перевернул мою жизнь. На далекую перспективу строить планы я пока не могу. Но точно знаю, чем буду заниматься в ближайшее время. В институте я все-таки восстановилась, обучаюсь дистанционно. Хочу работать с детьми, учительницей начальных классов. А Варя стала для меня мосточком с той жизнью, которая происходит за стенами моей квартиры.
Вот, звонит телефон, я знаю — это Варюша.
Как всегда, на скамеечке возле подъезда, сидит она-Мария Егоровна. Проходя мимо здороваюсь, она молча провожает меня угрюмым взглядом, мне становится неловко. Я почему-то чувствую себя виноватой. После ужина, убирая посуду, выглядываю в окно: одинокая фигурка так же сидит на привычном месте, жильцы, проходя мимо, ускоряют шаг. Присев у окна не могу оторвать взгляд от этой одинокой фигуры.
А ведь я помню ее совсем другой, моложавой и приветливой женщиной. Она работала учительницей, у нее была семья-муж и двое детей, сын и дочь. И все у них было в порядке, все как у всех. Помню, по праздникам Мария Егоровна приходила домой с охапками цветов, потом собирались гости, шумно гуляли и нам соседским детям доставались конфеты из красивых коробок. Ее дети всегда были опрятно и нарядно одеты, в отличие от многих из нас. Потом куда-то исчез ее муж. Слышала, как шептались в коридоре соседки, что ушел к молодой. Мария Егоровна стала сразу какой-то незаметной, отяжелела походка, потускнел голос. Уже не было цветов, гостей, конфет. Со временем она стала совсем неуживчивой, не было соседей, с кем она не ругалась. Дети ее перестали играть во дворе. Слышно было, как она их постоянно пилила, попрекала отцом, даже выгоняла на улицу. Едва кончив школу, они разъехались кто куда.
Выйдя на пенсию, Мария Егоровна прочно заняла свою боевую позицию на скамеечке возле подъезда. Теперь никто не мог проскочить мимо нее незамеченной. Она всегда была в курсе всех семейных ссор, скандалов и вслух комментировала все эти новости всем проходящим. Пытаться воздействовать на нее, было делом бесполезным, в ответ можно было услышать только ожесточенную ругань. Все жильцы подъезда, такие разные при других обстоятельствах, тут сплотились единым фронтом против этой «старой карги», иначе ее никто не называл. А она продолжала сидеть на своем месте, и была у всех как бельмо на глазу.
Выглядываю в окно еще раз и решительно накидываю на голову шаль. Мария Егоровна видимо задремала, спина еще более согнулась, а голова упала на грудь. Тихонько трогаю ее за рукав «Мария Егоровна, вставайте, уже холодно». Она сперва тупо, потом удивленно смотрит на меня, растерянно оглядывается вокруг. «Мария Егоровна, я к вам обращаюсь, вставайте, пойдемте, вы замерзли, я вам чаю налью» протягиваю к ней руку. Мария Егоровна долго смотрит на мою руку, потом молча встает. Мы тихонько идем к двери. Я чувствую как ее пальцы судорожно сцепились на моей руке.
Я иду и шепчу «Все будет хорошо, все будет хорошо» ей и себе.
