Из истощенной фигуры на огромных руках Джована доносится вой. Ужас, который вечно будет преследовать меня во снах.
— Ты должна взять её.
Джован протягивает мне плачущую девочку.
Я аккуратно беру малышку. Я сотни раз брала на руки детей, но никогда ещё не держала такого хрупкого. Поднося ко рту маленький кусочек сухофрукта, я заставляю себя жевать, пока он не превращается в кашицу, и выплевываю его в руку.
— Я собираюсь покормить тебя, малышка, — я успокаиваю её рыдания, нежно покачивая. — Джован, капни немного на её губы.
— Откуда ты знаешь, что это девочка?
— Благодаря традициям. Сделай это, пожалуйста.
Мне нужно покормить её. Звук крика пробуждает во мне что-то первобытное.
Он берёт немного разжеванной мякоти и очень осторожно погружает палец в крошечный ротик.
Вой прекращается. И вдруг изголодавшийся ребёнок обретает энергию. Её лицо искажается, когда она начинает сосать палец Джована. Он поспешно протягивает ещё один. Ребенок выгибается навстречу ему, и Джован смеется, но во мне нет места смеху, только боль в сердце. И ярость.
Ты можешь пытать меня, ты можешь убить моих друзей, но причинить боль ребенку — это самый порочный поступок в двух мирах. Я собираюсь вонзить нож в сердце своей матери. Снова и снова.
— Лина, они идут.
Хриплый шёпот Короля приводит меня в чувство.
Я медленно поворачиваюсь. Теперь мои глаза приспособились к ограниченному обзору вуали. Моя грудь сжимается в агонии, когда я вижу фигуры жителей. Они сползают с деревьев и домов, и идут волочащимися шагами. Не верят, что я здесь, чтобы помочь им, но всё выглядит так, как будто у них нет сил беспокоиться об этом.
Среди изможденных скелетов моего народа я не могу найти ни одной позы, которая бы свидетельствовала о чём-то, кроме опустошения.
Они отказались от всего, кроме дыхания.
В моём горле поднимается жгучий ком, и хотя я не могу заставить его вернуться, я не позволяю ему перерасти в рыдания. Причина проста: мой народ не плачет, а голодает. Я не заслужила права плакать от их имени.
Аквин сжимает мою руку.
— Ты должна начать говорить, дитя моё.
Я баюкаю ребёнка на руках и собираюсь с силами. В сухом воздухе абсолютно тихо, и хотя они едва живы, Солати не притрагиваются к еде.
— Простите меня, — говорю я.
Скорбный звук отдаётся эхом, и я не скрываю эмоций в своём голосе, хотя этого никогда не будет достаточно. Словами это не описать. Это можно только почувствовать. Это может только преследовать.
— Я здесь, чтобы положить конец вашим… страданиям. Сейчас я хочу, чтобы вы поели. Пожалуйста, не берите слишком много, — мой голос крепнет. — После долгого отсутствия правильного питания вам станет плохо, — я ещё раз окидываю взглядом крошечную девочку. — Я хочу, чтобы вы взяли всю еду и распределили её между собой. Если понадобится ещё, вы это получите.
Люди не издают ни звука.
— Пожалуйста, ешьте, — умоляю я.
Мой голос ломается. Я смотрю на землю, обхватив руками теперь уже спящую малышку.
Начинается шарканье. Я не поднимаю глаз, пока жители деревни тащатся вперёд, некоторые стонут от усилий. Краем глаза я вижу их босые ноги, но всё равно не поднимаю головы. Я держу её опущенной. От стыда за то, что сделала моя мать.
ГЛАВА 16
Я не обращаюсь к ним в тот день. Не стала бы обращаться и в течение двух недель, если бы это было возможно. Но другие деревни страдают.
Этим утром я позвала пятерых Брум из нашей компании в деревню, чтобы помочь тем, кто слишком слаб, чтобы получить еду. К полудню я зову ещё десятерых. Сейчас около тридцати Брум стоят среди собравшихся деревенских жителей. Почти одинаковое количество Брум и Солати. Нечто невиданное в мирной обстановке. И мой народ, слишком уставший, чтобы бояться, просто не реагирует на них. Это жестокое преимущество в нашу пользу. И оно позволяет дозорным заботиться о жителях деревни без возражений. Это позволяет выставить их в выгодном свете. И мне почти хочется, чтобы мои люди выказали немного сопротивления. Что угодно, только не уныние. Мне приходится напоминать себе, сколько недель понадобилось Оландону, чтобы прийти в себя после перехода через Оскалу. Местные жители голодали гораздо дольше.
Я стою на возвышении, чтобы мой голос доносился до собравшихся людей. Слова Адокса возвращаются ко мне — о вере в то, что я лучшая перспектива для моего народа. Мой рот открывается. И я понимаю: я действительно верю в это. Я их надежда. Я их спасение. Я буду той, кто вернёт им счастье. Оно зависит только от меня.
Некоторые из моих людей близки к тому, чтобы упасть без сознания. Сейчас не время для замысловатых речей.
— Я вернулась в Осолис, чтобы положить конец тирании Татум Аванны, — мой голос прорезает утренний дым.
Я представляю лицо своей матери: жестокий изгиб её губ, черноту её души.
— Она подвергла вас самым неимоверным испытаниям, которые я могу только вообразить.
Вуаль колышется на ветру.
— Всю жизнь я была во власти её порочности. Вы все знаете об этом. И сейчас я расскажу вам, почему.
