Он нашел еще одну трутницу и немного щепок для растопки, сложенных в бочку для защиты от сырости. И начал разжигать огонь, когда Эмили подошла и опустилась на колени рядом с ним.
— Ты же знаешь, что не сможешь защитить меня от болезни.
Он яростно чиркнул трутницей, искры дождем полетели в камин.
— Я поклялся защищать тебя, Эмили.
— Я знаю, — сказала она, погладив его по бедру. — Но не каждую клятву можно сдержать.
Свои клятвы я намерен сдержать вне зависимости от того, сдержишь ли ты свои.
Щепки занялись пламенем. Рука Эмили замерла.
— Что ты имеешь в виду?
— Ничего, дорогая. — Он отодвинулся от нее, взял полено и положил поверх стопки щепок.
Эмили села на пятки.
— Ты хочешь сказать, что я не намерена сдержать свои клятвы?
— Ты едва сумела выговорить слово «подчиняться», не говоря уж о намерении так сделать.
Он не знал, откуда взялись эти слова, — он не хотел поднимать эту тему, особенно сейчас. Но, хотя он и смотрел на пламя, не встречаясь с ней глазами, чувствовал, что вся его жизнь зависит теперь от ее ответа.
К тому времени, как она вновь заговорила, поленья уже вовсю полыхали.
— Я никогда не думала, что мне придется давать эту клятву. Особенно незнакомцу, который меня к этому принудил.
Малкольм вскинулся от этих слов.
— Я до сих пор для тебя незнакомец?
— Нет, конечно же, нет. И я хочу, чтобы ты знал, Малкольм, я собираюсь любить и оберегать тебя. И я рада, что раз уж мне пришлось выйти замуж и принести эти клятвы, что поклялась я в верности именно тебе.
Чудовище в нем слегка утихло, ровно настолько, чтобы он смог стянуть рубашку и бриджи и обернуться вторым покрывалом. А когда он вновь повернулся к ней, Эмили смотрела не на него — она смотрела в огонь камина, словно читая в нем будущее.
— Я тоже собираюсь оберегать тебя, если тебе это важно, — сказал он.
Эмили подняла взгляд. Завернутая в плед, с печальной улыбкой на губах, она выглядела как шотландская невеста из прошлых веков — размышляющая о дне, когда потеряет мужа.
— Когда мы прибудем в Лондон, ты можешь изменить свое мнение. Влиятельным мужчинам положено иметь любовниц.
Он сел рядом с ней и прижал ее к своей груди. От каменного пола тянуло холодом, но она была теплой и живой — куда более живой, чем он смел надеяться, когда искал себе идеальную хозяйку-распорядительницу.
Малкольм поцеловал ее в макушку.
— Этому мужчине не придется, дорогая.
— А нам обязательно возвращаться в Лондон? — спросила она слегка сдавленно, словно хотела обсуждать эту тему не больше, чем он собирался ей изменять.
— Я думал, ты хочешь вернуться к своим друзьям, — Малкольм попытался сохранить нейтральный тон.
— Я скучаю по ним, но мало тех, с кем мне действительно больно разлучаться. К тому же, Пруденс…
Она осеклась. Малкольм сжал ее плечо.
— Ты не помиришься с ней, если вам не удастся встретиться лично.
— Этого я и боюсь, — призналась она. Однако оставила тему, пытаясь разрядить атмосферу и придать веселости голосу, что вышло не вполне искренне и не вполне успешно. — Но горы — отличная компенсация. Здесь все удивительно мило.
Я могла бы десятки лет писать об этих местах и ни капли от этого не устала.
— Твои корреспонденты устанут гораздо раньше, — отметил Малкольм.
Она вздохнула.
— Но как ты можешь отсюда уезжать? Теперь я понимаю, почему ты никогда не ездил в Лондон. Да ты ведь и теперь не хочешь?
— Не хочу, — согласился он. — Но должен. Я принял решение.
Она играла с краем своего покрывала, совмещая полосы с узором на покрывале Малкольма.
— Политика не самая приятная игра. И в парламенте слишком мало тех, кто беспокоится о проблемах Шотландии хоть на фартинг. Они не обращают внимания и на рабочий класс, который прямо у них под носом, не говоря уж о проблемах далеких арендаторов.
— Я знаю об этом. Но если я не попытаюсь…
Он замолчал. Дрова потрескивали, рассыпая искры огня до самого дымохода. Дождь колотил по ставням, защищавшим старое хрупкое стекло.
Эмили ждала, когда он продолжит. И Малкольм наконец нашел слова, которые были не вполне правильными, но все же отображали то, что он чувствовал.
— Я хочу, чтобы это место существовало для наших детей, и для детей наших детей, для всех поколений за ними. И если мне придется все время проводить в Лондоне, создавая нашему клану возможность жить на этой земле, пусть будет так.
— Все рано или поздно заканчивается, — сказала Эмили. — Даже Рим пал.
— Это не Рим, — ответил он с внезапной резкостью. Голос зазвенел, отражаясь от голых каменных стен. — Это мой дом. Наш дом. И я спасу его.
Какая-то часть его хотела, чтобы Эмили извинилась, попыталась успокоить его, сказала, что он сумеет его спасти.
Но она лишь уронила край его покрывала.
— Надеюсь, конец этой истории окажется таким, как ты хочешь, Малкольм. Но ты не сможешь спасти всех. Никто и никогда не мог спасти всех до единого.
Он поцеловал ее, чтобы заставить замолчать. Поцелуй перешел в нечто большее, как и все их поцелуи, а затем их любовь согрела даже холодные камни дома.
Но ее было недостаточно, чтобы разжать ледяной кулак на его сердце. Он спасет всех или погибнет, пытаясь это сделать.
