Девушка продолжала раскачиваться. В стонах слышалось тихое «Нет, нет, нет!». А потом она зашмыгала носом, и Рус догадался: рабыня плачет.
— О боги, да что ж это такое! — воскликнул он и сунул ножницы обратно за пояс. Он никогда не умел обращаться с плачущими женщинами, слёзы и рыдания всегда вызывали у него чувство вины и тупое отчаяние. Наконец стоны и «Нет, нет, нет!» постепенно затихли. И тут вдруг Гай понял, что девушка, должно быть, подслушала их разговоры о состоянии утопленницы, выловленной из реки.
— Никто здесь тебя не обидит, — настойчиво повторил он. — Но нельзя оставлять волосы в таком состоянии. Что ты собираешься с ними делать?
Девушка выпрямилась. Последний раз шмыгнула носом и вытерла глаза тыльной стороной ладони. Потом приподняла плечи и взглянула ему прямо в лицо.
А затем тихим хрипловатым голосом пробормотала:
— Я хочу умереть.
Утром, когда санитар помогал снять с операционного стола кузнеца, Рус вдруг услышал в коридоре шум, топот и возбуждённые голоса. Приотворил дверь, выглянул и увидел целую толпу легионеров. Они тащили безжизненно обвисшее тело своего товарища и громко взывали о помощи. Толкались, мешали друг другу и переругивались. Руса схватил за плечо какой-то солдат с вытаращенными глазами.
— Вы ведь ему поможете? Мы старались, но ничего не получилось, мне страшно жаль. Пожалуйста, помогите!
Позже Гай узнал, что этот отряд практиковался в галопе, двигались всадники тесной группой, и лошадь его пациента внезапно споткнулась. Он попал под копыта коней, напиравших сзади. Говоривший надеялся напрасно: помочь покалеченному легионеру было нельзя. Ни Рус, ни кто-либо ничего не мог бы сделать. Несмотря на все усилия, юноша отправился в царство теней ещё до того, как его успели положить на операционный стол.
Рус надеялся, что будет каждую свободную минуту своего дежурства заглядывать к девушке. Но, увы, минут таких не выдавалось. Раненая ступня воспалилась и выглядела ещё хуже, чем вчера. Старый центурион, по-видимому, отказался от намерения цепляться за жизнь до конца; одного испуганного пациента пришлось поместить в отдельную палату, до тех пор пока не придёт Валенс и не подтвердит предположительный диагноз — проказа.
Только к середине дня Гай выкроил время и отнёс девушке миску каши и расчёску со словами:
— Ещё загляну к тебе, чуть позже. И когда приду, чтобы миска была пустая, всё поняла?
Затем он отправился в регистратуру вписать в скорбный список умерших новое имя.
Он уже взял в руку стило, как вдруг услышал нечто слабо напоминающее топот маленьких ног по каменным плиткам пола в вестибюле на входе. Отложил стило, выскочил из-за стола и распахнул дверь. В коридоре не было ни души. Тогда он вышел, свернул за угол и увидел Децима, больничного сторожа, проходящего через главные двери.
Децим остановился.
— Чем могу помочь, господин?
— Готов поклясться, только что слышал, как здесь пробежала собака.
— Собака, господин?..
— Да, пробежала через вестибюль.
Мужчина завертел головой с таким видом, точно собака вот-вот выскочит из ниши, что за спиной у статуи Эскулапа.
— Так вы говорите, пробежала через вестибюль, господин?
Рус вздохнул.
— Неужели надо повторять сто раз? Я же велел не пускать сюда собаку! Вы должны избавиться от неё!
Какое-то время сторож молча взирал на него, очевидно соображая, что говорить дальше. И наконец выпалил:
— Мы знаем, что должны, господин. Вот только я и ребята...
— У нас и без того здесь хлопот хватает. Недоставало только собаки, которая бегает по всему госпиталю и путается под ногами.
— Да. Только это не обычная собака, господин. Такие трюки проделывает, со смеху лопнешь. Развлекает больных. И ещё просто чемпион по части ловли крыс. Мы ведь не хотим, чтобы по всему госпиталю бегали крысы, верно, господин?
— Тебе сказали, что держать её здесь нельзя.
— О да. Офицер Валенс говорил, что вы сказали.
— Что я сказал?
— Вот только сам он не возражает, господин. Ну вот, мы и подумали, если она не будет путаться под ногами...
— Я её видел. Этого достаточно. И потом, она лает.
— Это верно, зато никогда не путается под ногами, господин. А мы с ребятами кормим её обрезками. Это замечательная собака, господин. Просто грех от такой избавляться.
Рус закрыл глаза. Ему ещё предстояло идти и объяснять целому отряду опечаленных и встревоженных легионеров, что товарища их он спасти был просто не в силах. Мало того, ещё придётся писать заключение. И он был просто не в настроении обсуждать достоинства собаки-крысолова, а также подвергать сомнению правильность поведения офицера Валенса, который просто отказался принять непопулярное решение. Похоже, что этот сторож, потеряв женщину, решил восполнить недостачу и теперь обратил всю свою любовь на какого-то пса. Что ж, возможно, он поступает мудро. Рус открыл глаза и увидел, что сторож всё ещё тут и снова завёл свою шарманку:
— Господин...
— Но чтобы не смели пускать её в смотровые и в операционную и чтобы я её не видел, ясно тебе? Как только появится — всё, тут же выставлю вон! Понял?
