– Мои работы не говорили о космосе ничего такого, чего космос не мог бы рассказать о себе сам. И что важнее, они ничего не говорили обо мне. И что с того, что я ходил в вакууме или плыл по морям из жидкого азота? Что с того, что я могу видеть ультрафиолетовые фотоны или пробовать на вкус электрические поля? Изменения, каким я подверг себя, были жестокими и радикальными. Но они не дали мне ничего такого, что не смогла бы сделать для художника хорошая рекламная кампания на телевидении.
– Мне кажется, вы к себе слишком строги, – сказала я.
– Ничего подобного. Я теперь могу так говорить, потому что знаю: в итоге мне удалось создать кое-что по-настоящему стоящее. Но когда это случилось, оно совершенно не входило в мои планы.
– Вы имеете в виду это ваше голубое?
– Это голубое, – подтвердил он, кивая. – Началось с нечаянного ляпа – неверный мазок на почти завершенном полотне. Мазок бледного аквамарина, голубой на почти черном фоне. Эффект был подобен удару электрическим током. Казалось, я обнаружил прямой путь к неким пронзительным, изначальным воспоминаниям, в царство пережитого опыта, где этот цвет был самой важной составляющей моего мира.
– И что это были за воспоминания?
– Я не знал. Все, что я знал, – этот цвет говорит со мной, как будто я всю жизнь только и ждал, чтобы найти его, чтобы выпустить на свободу. – Он на минуту задумался. – В голубом всегда что-то было. Тысячу лет назад Ив Кляйн[11] сказал, что это сама эссенция цвета, цвет, стоящий всех остальных цветов. Один человек провел всю свою жизнь в поисках определенного оттенка голубого цвета, который, как он помнил, видел когда-то в детстве. Он уже отчаялся отыскать его, решил, что ему, должно быть, привиделся тот оттенок, что его, наверное, вовсе не существует в природе. Но потом в один прекрасный день он обнаружил его. Это был цвет жука из Музея естественной истории. И тот человек рыдал от счастья.
– Что же такое голубой Зимы? – спросила я. – Цвет какого-то жука?
– Нет, – ответил он. – Это не жук. Однако я должен был узнать ответ, и меня не волновало, куда это меня заведет. Я должен был узнать, почему этот цвет так много для меня значит, почему он проходит через все мое творчество.
– Вы позволили ему проходить через все ваше творчество, – сказала я.
– У меня не было выбора. По мере того как голубой делался все более насыщенным, доминирующим, я чувствовал, что приближаюсь к ответу. Я чувствовал, что, если мне удастся погрузиться в этот цвет, я узнаю все, что мне нужно знать. Я пойму себя как художника.
– И? У вас получилось?
– Я понял себя, – сказал Зима. – Но это оказалось не тем, чего я ожидал.
– И что же вы узнали?
Зима долго думал, прежде чем ответить на мой вопрос. Мы медленно шли дальше, я чуть позади, он, крадущейся пружинистой походкой, впереди. Начало холодать, и я уже жалела, что не предусмотрела этого и не захватила пальто. Я подумала, не попросить ли какую-нибудь одежду у Зимы, но решила не отвлекать его мысли от того, куда они устремились. Держать язык за зубами всегда было самой сложной частью моей работы.
– Мы с вами говорили о погрешности воспоминаний, – сказал он.
– Да.
– Мои собственные воспоминания были неполными. С того момента как были встроены имплантаты, я помнил все, но только за последние три сотни лет. Я знал, что сам я гораздо старше, но из своей жизни до имплантатов я помнил только отрывки, разрозненные кусочки, не вполне понимая, как сложить их вместе. – Он замедлил шаг и развернулся ко мне, тускнеющий оранжевый свет заката залил его щеку. – Я знал, что мне необходимо покопаться в прошлом, если я хочу понять суть голубого цвета Зимы.
– И как далеко назад вы зашли?
– Это было похоже на археологические раскопки, – признался он. – Я дошел по следам своих воспоминаний до самого раннего реального события, случившегося вскоре после установки имплантатов. Оно привело меня в Харьков-Восемь, в мир Бухты Гарлин, что в девятнадцати тысячах световых лет отсюда. Все, что я помнил, – имя одного человека, с которым был там знаком, его звали Кобарго.
Имя «Кобарго» ничего мне не говорило, но даже без ИП я кое-что знала о Бухте Гарлин. Это была часть Галактики, включающая в себя шестьсот обитаемых систем, раздираемых тремя мощными экономиками. В Бухте Гарлин обычные межзвездные законы не действовали. Это была территория криминальных элементов.
– Харьков-Восемь специализировался на продукте определенного сорта, – продолжал Зима. – Целая планета была приспособлена под оказание медицинских услуг, недоступных в других местах. Запрещенные кибернетические модификации и все в этом духе.
– Это там вы?.. – Я не стала договаривать.
– Это там я стал таким, какой есть, – подтвердил Зима. – Конечно же, я произвел еще некоторые изменения в себе уже после Харькова-Восемь, повысил переносимость агрессивной среды, улучшил свои сенсорные способности, но основы того, кем я стал, были заложены под хирургическим ножом в клинике Кобарго.
– Значит, до прибытия на Харьков-Восемь вы были нормальным человеком? – спросила я.
