– Скафандр барахлит. Видимо, жидкость выводит из строя электронику и систему охлаждения. – Галинин голос стих, потом зазвучал снова, чудовищно искаженный хлопками, треском, шипением: – Боже! Жидкость в скафандр просочилась. Холодная какая! Она прибывает… Черт, как она попала в скафандр?!
Голос снова стих.
– Галина, отзовись!
– Жидкость у меня в шлеме. Боже, боже, она все прибывает. Я тону, Дмитрий! Это неправильно. Черт подери, я не желаю тонуть!
– Галина!
Я услышал сдавленный крик, потом бульканье. Потом ничего.
Я полз вверх, понимая, что усилия напрасны. Поток настиг меня через несколько секунд. Получилось так же, как с Галиной: поток проглотил меня, потом проник в скафандр.
Потом он проник мне в голову.
Мы не утонули.
Секунду мною владел панический страх: жидкость проникла в горло, в глазницы, в рот, в нос. Появился рвотный рефлекс, и этим все кончилось. Ни страха, ни паники – только блаженное забытье.
Очнулся я, лежа на спине.
Серебристый поток уходил – из наших тел, из наших скафандров. Он вытекал хромовыми ручейками, оставляя скафандры сухими и неповрежденными. Мы лежали, как опрокинутые черепахи, что-то вроде нормальной земной гравитации прижимало нас к полу. С огромным трудом я сел, потом встал, борясь с весом рюкзака, тянущим меня вниз. Скафандр больше не надувался: значит, мы находились в герметизированном месте.
Я огляделся по сторонам, делая нормальные, ровные вдохи.
Мы с Галиной попали в огромную, стального цвета комнату с жаброобразными стоками в боковых стенах. Жидкость утекала в стоки, обнажая черный, слабо мерцающий пол из чего-то, похожего на полированный мрамор. Серо-голубой свет лился сквозь шестиугольные решетки в сводчатом потолке. Рисковать, выясняя, годится ли воздух для дыхания, я не собирался. Я проверил внешний слой гермошлема на наличие дыр и царапин, но он, похоже, совершенно не пострадал.
– Галина! – позвал я. – Ты меня слышишь?
– Отлично слышу, Дмитрий.
Ее голос доносился и из шлемной радиостанции, и через стекло, глуховато, но внятно.
– Этот поток… По-моему, скафандры он не повредил.
– Воздух у нас еще есть?
– Согласно датчикам, на шесть часов.
– Как ты себя чувствуешь?
– Будто меня продраили изнутри с каустической содой. А в остальном нормально. Голова ясная, как после долгого сна. Пожалуй, я сейчас бодрее, чем до выхода из «Союза».
– Вот и у меня те же ощущения. По-твоему, где мы?
– В сердце Матрешки, где же еще? Она не просто так нас сюда затянула. Может, хочет получить доступ к чужеродным объектам, которые засекла, а потом решит, переработать их или утилизировать.
– Да, наверное, так. Но почему Матрешка нас не уничтожила? Наверняка поняла, что мы живые существа. Живые и разумные.
– Дмитрий, ты неисправимый оптимист.
– Здесь что-то происходит. Смотри!
Основание стены проре́зала полоса света. Полоса тянулась вверх, словно там поднималась цельная дверь. В растущую щель пробивался тот же серо-голубой свет, что лил сквозь потолочные решетки. Мы оба напряглись и, ожидая, что нас сейчас раздавят насмерть, повернулись лицом к своей участи.
За брешью оказалось нечто вроде коридора, плавно изгибавшегося вниз, поэтому мы видели не конец, а только усиливавшийся серебристый свет. Вогнутые стены тянулись к узкому хребту потолка. Их покрывал плотный, искусно вырезанный узор, подсвеченный серо-голубым.
– Наверное, мы должны туда пойти, – шепнула Галина, не отваживаясь говорить громче.
И мы пошли; в автономных скафандрах шаги получались медленными и неловкими. Через дверь – в коридор, вниз по наклонному пандусу пола. Удерживать равновесие почему-то было все так же легко. Даже не чувствовался растущий наклон поверхности. Я посмотрел на Галину: она двигалась в вертикальном положении, под прямым углом к полу. Я замер, чтобы оглянуться, но комната, в которой мы очнулись, уже исчезла из вида – дверь медленно опускалась.
– Звук слышишь? – спросила Галина.
У меня на языке вертелся тот же вопрос. Пыхтящие циркуляторы в скафандрах очень мешали, но я улавливал низкий гул – вроде басовой ноты органа. Исходил он отовсюду, из самой материи Матрешки. Несколько секунд звучала одна нота, потом тональность менялась. Пока мы двигались по коридору, последовательность нот повторялась с небольшими вариациями. Мелодию, если она присутствовала, я пока сложить не мог: звуки были слишком глухими и растянутыми. При этом они не казались случайным аккомпанементом некоего механического процесса.
– Это музыка, – проговорил я. – Замедленная до невозможного, но музыка.
– Дмитрий, посмотри на стены!
Поразительно. Стены покрывал завораживающе сложный узор, в котором я разобраться не мог. Узор был объемным и кое-где выступал на несколько сантиметров. Я почувствовал странное желание коснуться стены, пальцы словно магнитом притягивало.
Я только ощутил притяжение, а Галина, шедшая слева, уже вела по стене левой рукой. Раз – и она отдернула обтянутые перчаткой пальцы, охнув не то от боли, не то от изумления, не то от детского восторга.
– В чем дело? – спросил я.
– Просто… Дмитрий, у меня просто слов нет. Там… там все.
– В каком смысле, все?
