Бывало, с других вышек прилетали вертолеты, и тогда лица вокруг менялись. Однажды Гонт спохватился, что уже давненько не встречает того крупного бородача, зато появилась незнакомая молодая женщина. Спартанская жизнь на платформе во многом была похожа на монастырскую или тюремную, но как раз по этой причине следовало радоваться малейшим отклонениям от рутины. Единственное, что здесь всех объединяло и собирало вместе по вечерам в столовой, – ежедневный отчет, передаваемый по радио с других вышек Патагонского сектора, а иногда и с более далеких мест. Это были короткие, во многом непонятные для него послания, звучащие с чужеземными акцентами.
Гонт знал, что двести тысяч живых душ – это смехотворно мало для населения планеты. И одновременно это намного больше числа людей, с которыми он теоретически мог познакомиться или чьи имена хотя бы мог запомнить. Сотня или около того работников в его секторе – это население деревни, но для рядового смотрителя это и есть человечество; другого он не знает. И так продолжалось из века в век. В каком-то смысле этот мир «спален» и их обслуги оказался именно тем, к чему был наиболее приспособлен в результате эволюции разум Гонта. А мир с восемью миллиардами людей, с городами, супермаркетами и аэропортами являлся аномалией, историческим курьезом, и для этого мира Гонт не годился изначально.
И хотя он не чувствовал себя счастливым даже наполовину, но отчаяния и горечи заметно убыло. Община будет принимать его медленно, иногда осаживая и даже отталкивая, когда он допустит ошибку в работе или общении. Но Гонт не сомневался: рано или поздно он станет здесь своим, полноправным членом команды, и тогда придет черед кого-то другого ощущать себя новичком.
Возможно, он и потом не обретет счастья, но, по крайней мере, достигнет какой-то устойчивости и готовности до конца жизни играть по четким правилам. Он будет что-то делать, каким бы бессмысленным это ни казалось, – чтобы продлить существование человеческого рода и Вселенной, которую люди называют домом. А кроме того, обретет самоуважение, зная, что выбрал трудный путь, хотя мог выбрать легкий.
Проходили недели, сливаясь в месяцы. Вот уже два месяца миновало после его пробуждения. Пусть и далеко не сразу, но Гонт стал уверенно выполнять порученную работу. И одновременно росла вера напарницы в его способности.
– Неро говорит, что ты делаешь успехи, – сообщила Клаузен, вызвав новичка к себе в комнатушку, где составляла графики и распределяла наряды.
Гонт пожал плечами. Он слишком устал, и его мало интересовало мнение начальницы.
– Стараюсь, как могу. Не знаю, чего еще ты от меня ждешь.
Женщина оторвала взгляд:
– Раскаиваешься в содеянном?
– Я не могу раскаиваться в том, что не является преступлением. Мы пытались принести в мир нечто новое, вот и все. Думаешь, мы имели хоть малейшее представление о последствиях?
– Ты делал на этом огромные деньги.
– Мне теперь что, терзаться из-за этого? Знаешь, Клаузен, я много думал и пришел к выводу: все твои аргументы – чушь собачья. Я не создал врага. Исходные искины уже обитали в Сфере.
– Они нас не замечали.
– А население планеты только-только достигло восьми миллиардов. Кто может сказать, когда бы они это заметили… или не заметили? Еще через сто лет? Или через тысячу? Искины, которых я помогал создавать, хотя бы предупредили о грозящей опасности.
– Твои искины хотят нас убить.
– Некоторые. Зато другие пытаются сохранить нам жизнь.
Она положила ручку и откинулась на спинку стула:
– А ты все еще показываешь зубы.
– Если ждешь, что я начну молить о прощении, то ждать придется долго. И вообще, подозреваю, что ты разбудила меня с единственной целью – ткнуть носом в мир, который я помог создать. Согласен, это дерьмовое будущее. Я не смог бы сделать его еще дерьмовее, даже если бы захотел. Но не моих это рук дело. И не я отвечаю за гибель любого из вас.
Ее лицо передернулось, как от пощечины.
– Выходит, Неро тебе рассказала…
– У меня есть право знать, почему ты со мной так обращаешься. Но вот что я скажу: если тебе легчает, когда ты срываешь на мне злость, – валяй. Я был миллиардером, исполнительным директором глобальной компании. И если мне не всадили миллион ножей в спину, пока я спал, разве это не доказывает мою невиновность?
Клаузен велела Гонту убираться из ее кабинета, и он ушел с ощущением, что одержал победу, но, возможно, потерял при этом нечто большее. Он постоял за себя, но завоевал ли ее уважение? Может, наоборот, укрепил антипатию?
