Вариантов у них было три. Прийти на собрание и ритуально оскверниться, проклясть Ваську в едином порыве со всем коллективом. Прийти на собрание и выступить в Васькину защиту. Прийти на собрание и промолчать, не выступить вовсе. Третий вариант мог показаться выходом, но это, конечно, была иллюзия. Не это от них требовалось. Был еще и четвертый вариант, «трифоновский» — не приходить вовсе. Но для этого нужен был серьезный предлог, суперсерьезный, иначе получалось что-то вроде бойкота собрания, то есть вариант, по сути дела, почти равносильный второму по губительности последствий.
Катя, которая, благодаря Володиному прогнозу, нашла в себе силы отмести вариант осквернения, колебалась между вторым вариантом и третьим. Конечно, хорошо было бы выступить в Васину защиту. Но тут возникала пара дополнительных соображений. Во-первых, было совершенно непонятно, что именно говорить в такой ситуации. Если мы не представляем, в чем состоит его вина, то что тут можно сказать? «Я знаю Васю почти три года, он очень хороший человек, и я не могу поверить, что он мог клеветать на наш прекраснейший в мире строй?» Так, что ли? То есть все-таки немножечко оскверниться? Не лучше ли просто промолчать? А второе соображение… это было и не соображение вовсе, а скорее предчувствие, что страх, залегший ледяной лужицей где-то на уровне солнечного сплетения, попросту не даст возможности высказаться. Да-да, страх, несмотря ни на какие Володины прогнозы. Животный, унизительный, непобедимый. Катя себя не переоценивала.
К варианту прийти и не выступить склонялся и Илья. Остальные никак не могли ни к чему склониться. Вот тут-то Лера и сказала свое: «Я человек не принципиальный. — И тут же: — И нечего на меня так смотреть! — Хотя никто на нее не смотрел, все, наоборот, глаза отводили. — Вася сам говорил: не геройствуйте, мне так будет спокойнее!»
— «Не геройствуйте!» — неожиданно зло передразнил Сашка. — Позаботился, сука! Индульгенцию, понимаешь ли, выдал. Ему ведь, в общем, плевать на нас было, правда?
— Как ты можешь так говорить? — возмутилась Женя.
И Ника — эхом:
— Нет, ну так все-таки тоже нельзя…
— Нельзя? Почему нельзя? Очень даже можно. Люблю я это абстрактное благородство. Полякам-то этим, в общем, уже все равно. А нам — нет, нам не все равно, нам все это еще расхлебывать и расхлебывать. Почему меня насильно в герои тянут? Прав был Володька…
Женя вскочила на ноги.
— Он делал то, что считал нужным! Не мог не делать! Как вы не понимаете! По-вашему, надо было сидеть тихо и все скрывать? Гарик, скажи! Почему ты молчишь? Катя!
Гарик угрюмо пожал плечами. Катя не успела ответить, Лера тоже вскочила:
— А я, между прочим, никого ни в чем не упрекаю! Он не мог иначе, очень хорошо, а я не могу со всей этой шоблой сражаться! Я не упрекаю, но и вы меня не упрекайте! И нечего меня презирать!
— Да кто тебя презирает? Никто не презирает… — Женя слегка растерялась.
— Какое там… — пробормотала Ника. — Какое, на фиг, презрение, когда я сама пока не знаю, что буду делать.
— Неужели язык повернется — Ваську с дерьмом смешивать, самим мараться?! — Женька вдруг закрыла лицо руками.
Катя не могла придумать ничего, кроме одного:
— Не нужно никого агитировать. Пусть каждый решает за себя.
— Катерина, как обычно — над схваткой, — съязвил Сашка.
— Иди ты знаешь куда… — Катя ужасно разозлилась. — А ты как хочешь — единым фронтом, да? То-то славно у тебя получается! Женьку бы сагитировал для начала…
Илья хмыкнул и, кажется, собрался наконец что-то сказать, но тут вдруг вылез Андрей — и что-то такое про момент истины, про то, что нельзя поддаваться, нельзя потерять лицо, потом ведь себе не простим, не сможем друг другу в глаза смотреть…
— А тебе и не придется смотреть! — азартно выкрикнула Лера. — Ты здесь вообще пятая спица в колеснице! Ты его и не знал почти, тебя никто и не спросит!
Кажется, примерно в этот момент появилась Мирела.
В тот день, перед тем как выйти из дома, Катя в очередной раз набрала ее номер — скорее машинально, без особой надежды. И вдруг, впервые за все это время, услышала Миркин голос. Катя даже немного растерялась от неожиданности.
— Мирка! Как ты? Где ты была? Мы все время звонили…
— Да я тут… Я в Ленинград ездила… к родне…
И что-то еще об этой родне, что надо было срочно, только что вернулась… Как назло, было очень плохо слышно, ничего не разобрать.
— Мирка, — кричала Катя, с трудом продираясь сквозь какой-то немыслимый гул и треск, — мы сегодня договорились собраться в Измайловском через полчаса, но тебе, наверно, не до того?
Снова шум, треск, Катя с трудом догадалась, что Мирела спрашивает: «В обычном месте?» — и прокричала в ответ:
— Да! Где всегда! Ты придешь?
Из следующей фразы она уловила слово «попозже» и сказала:
— Хорошо! Ждем! — очень надеясь, что расслышала правильно.
