Расстояние от машины до подъезда она преодолела в два прыжка. Вообще говоря, в этом промежутке автомобилю-убийце взяться было неоткуда, но страх был детский, иррациональный: вот сейчас я поверну голову, а оттуда — фары, прямо в лицо — и на меня…
И, только войдя в подъезд, вдруг подумала: позвольте, а почему я боюсь именно машины? В подъезде, например — ни души, в углах темно, страшно. Сверху, на лестнице зазвучали шаги, показавшиеся зловещими. В эту минуту открылся лифт, оттуда вывалилась какая-то развеселая компания. Катя кинулась вперед, продираясь сквозь них, расталкивая, бормоча извинения. Потом трясущимися руками вставляла ключ в замок… Ввалилась в переднюю, села на корточки у стенки, пытаясь отдышаться. Из комнаты выскочила Варька, зажгла свет, вытаращила глаза:
— Мам, ты чего?
— Ключи уронила, — Катя изо всех сил старалась, чтобы голос звучал естественно. — Все в порядке.
Но все было совсем не в порядке. Невозможно жить, шарахаясь от собственной тени.
Катя стояла под душем и пыталась осмыслить происходящее. Струи изо всех сил лупили по коже, это помогало опомниться, и через какое-то время она с удовлетворением почувствовала, что страх уступает место злости. Ну в самом деле, что же теперь — сидеть в четырех стенах? Полностью подчинить жизнь этому безобразию? Нет уж, так не пойдет. Необходимо что-то придумать. Эта метаморфоза ее устроила, такое настроение могло оказаться куда более продуктивным.
Она вылезла из душа, завернулась в халат и пошла в спальню. Всё — завтра. Сейчас — несколько страниц перед сном и спать. На тумбочке возле кровати лежала, дожидаясь своего часа, «Анна Каренина». Катя протянула руку. Ну давай, Лев Николаевич, сделай доброе дело! Основную загадку я решить не в состоянии — может, по крайней мере, вспомню, из-за чего был сыр-бор. Почему-то же это не дает мне покоя.
А впрочем, я же не нанималась читать ее для практических целей. Могу я почитать просто так, для удовольствия? Например, перескочить на какое-нибудь особо любимое место. Скажем, вот это. Обед у Облонских, второе — удачное — объяснение Левина с Кити. Прекрасный выбор. Отсюда и начнем.
Вот они все сидят в гостиной и не могут найти тему для разговора. Всем неловко.
Пришел запоздавший Степан Аркадьич и сразу понял, что «дело без него идет плохо». Заговорил с одним, с другим и в одну минуту «так перемесил все это общественное тесто, что стала гостиная хоть куда».
«— Неужели ты опять был на гимнастике? — обратился он к Левину, левою рукой ощупывая его мышцу.
Левин улыбнулся, напружил руку, и под пальцами Степана Аркадьича, как круглый сыр, поднялся стальной бугор из-под тонкого сукна сюртука.
— Вот бицепс-то! Самсон!»
Катя глазам своим не поверила. Просто с ума сойти! Ведь это именно то, что я безуспешно пытаюсь вспомнить все это время! Ну как это может быть? То есть достаточно не сообщать Богу о своих планах, что ли? Стоило решить почитать просто так, перестать искать это место — и пожалуйста, тут как тут. Самсон, ну конечно — Самсон!
Имя сработало как ключ, дверь отворилась, и картинка разом предстала перед глазами, вся целиком. Как будто она действительно шагнула в комнату.
Неяркий свет лампы в гэдээровском плафоне. В этом доме сто лет ничего не меняли. Кресло-качалка, венские стулья, деревянная лошадка. Два продавленных диванчика, пара кресел, диванные подушки на полу. Они сидят в кружок, кто на чем, как попало, пьют кто водку, кто вино и болтают. Почему-то речь заходит о спорте — о том, как относятся к спорту у нас и в Америке. Вася говорит, что американские профессора ходят в спортзал, его тоже совратили, не устоял, и вот — накачал себе бицепсы неизвестно зачем. Гарик протягивает руку, щупает его мускулы и говорит с шутливой завистью: «Ну надо же! Самсон!»
Тут же начинается второй акт: те же и Сашка. Говорит что-то вроде: низкопоклонник ты, Гарик. С какой стати иудея приплел? Чем тебе Илья Муромец не угодил? Говорит вроде бы в шутку, но Женька осаживает его довольно резко, и становится ясно, что за этим стоят какие-то давние и совсем нешуточные разногласия. Кто-то еще что-то говорит, не вспомнить кто и что. Нетрезвые все. Завязывается странный разговор, на повышенных тонах: патриотизм истинный, патриотизм ложный, это, Сашенька, вообще не патриотизм, а идиотизм, вот что это такое. В какой-то момент вступает Мирела и говорит… Ужасно странно, в сущности, она говорит. Может, и идиотизм, но кое у кого правда нет ничего святого. Что-то в этом духе. А особенно странно тут вот что: Вася-то совсем иных взглядов, а она обычно Васе не противоречит. И сейчас вид у него крайне удивленный.
