Еще одна странная деталь. Андрей — тот самый Андрей, который через полчаса станет нападать на тех, кто позорит Родину-мать, в этом разговоре тоже нападает на Сашку. И все это время Гарик смеется, машет рукой, пытается что-то сказать, но его все время перебивают. Наконец ему удается прорваться, и он говорит: «Братцы, да вы чего! Этот Самсон из нашего русского классика Льва Николаича Толстого! Из “Анны Карениной”!» — «Нет в “Анне Карениной” никакого Самсона! — бушует Сашка. — Не морочь голову!» — «Ну как же нет, когда есть? Примажем?» И, кажется, примазали, тут Катя точно не помнила. «Тащите книжку, — орет Гарик. — Вась, есть тут “Анна Каренина”? У каждого приличного человека должна быть на даче “Анна Каренина”!»
«Анна Каренина», как выясняется, есть. Собрание сочинений Толстого, дореволюционное издание, — Мирела об этом напомнила на днях, когда были в гостях у Леры. Кто-то из них ее приносит — Вася или Мирела, Гарик находит нужное место, с торжеством его демонстрирует, жестикулирует возбужденно — и опрокидывает на книжку бокал красного. И тут Мирка начинает кричать.
Почему? Она сказала: из-за книжки. Конечно, из-за этого можно было расстроиться. Вася, как и положено вежливому хозяину, говорил что-то вроде: ничего страшного, бывает, ну что ж поделаешь. А Мирела вышла из себя. И это опять-таки было странно — она всегда все делала так же, как он, следом за ним. «Симбиоз», — говорил Илья. Нет, тут должно было быть что-то еще. И это странное выступление: «ничего святого»…
И вдруг ее осенило. Ощущение было поразительное. Разрозненные кусочки пазла все-таки оказались частями одной и той же картины, они задвигались, съехали с места и стали вставать на свои места. По крайней мере, некоторые из них. Картина почти сложилась. Оставалось проверить ее на аутентичность, убедиться, что она имеет отношение к реальности, и если так, то решить, что делать с новообретенным знанием. Причем временно отключив эмоции. Потому что знание это было, в общем, ужасно.
Однако утром она проснулась совсем в другом настроении. Наступило отрезвление. Во-первых, то, что с вечера, в предсонном состоянии, казалось очевидным, при дневном свете выглядело очень и очень сомнительным. Все было зыбко, неубедительно, фантастично. Несерьезно, одним словом. Нельзя было этого не видеть. С другой стороны, у придуманной ею теории — если это можно назвать теорией — было одно достоинство. Большое. Неоспоримое. Она позволяла свести воедино факты, доводившие ее до исступления как раз тем, что их невозможно связать между собой. Скандалы на даче, рассуждения Андрея, Машино письмо, рассказ Леночки… А это, вообще говоря, дорогого стоило. И тем не менее она не могла не признать, что источник гармонии — ее собственная воспаленная фантазия. Ее собственная голова, уставшая от противоречий и искавшая только повода, чтобы начать сопрягать.
Это во-первых. А во-вторых, Катя вдруг осознала еще одну очевидную вещь. Даже если бы в этой теории что-то было или, скажем, если бы она нашла какое-то другое решение… Этого все равно было бы недостаточно! Знать — недостаточно. Нужны доказательства и возможность этими доказательствами пригрозить. Только так можно остановить того, кто на них ополчился.
Зато утром, по крайней мере, было не так страшно, как вечером. Катя позавтракала, заварила кофе и приказала себе перестать прокручивать в голове одни и те же мысли. Получилось не сразу, но все-таки получилось. Она села за компьютер и с ходу, не вставая, перевела несколько страниц. Отпила кофе, потянулась, очень довольная собой, и тут зазвонил телефон.
Катя посмотрела на него с неприязнью, почти не сомневаясь, что последует какая-нибудь пакость. И ошиблась. Новость была отличная. Звонила Ника, которой только что звонила Лера. Женьке стало настолько лучше, что теперь ее можно навестить. Конечно, проблем все еще оставалась куча. Фактически ей предстояло заново учиться ходить. И все-таки, все-таки… Главный ужас, кажется, был позади.
— Сегодня там только родственники, — говорила Ника. — А нам, конечно, лучше не всем сразу. Мы подумали так: завтра ты и я, по очереди, чтоб не толпиться. В приемные часы. А Лера с Миркой — послезавтра. Тебе удобно?
— Да-да, очень хорошо! Что принести, как ты думаешь?
— Не знаю. Федя говорит, все есть. Морс какой-нибудь, наверное. Или фрукты.
Катя сварила клюквенный морс, остудила, перелила в бутылку с надежной крышкой. Купила груши и сливы, всё упаковала и поехала в больницу. В палату она вошла, очень волнуясь, на цыпочках. Ей все мерещилась перебинтованная безжизненная голова на белой подушке. Ничего похожего, к счастью! Женька полусидела в кровати, опираясь спиной на подушки. Бритая голова с чуть отросшим ежиком, бледные ввалившиеся щеки — зрелище, конечно, прежалостное, зато глаза — живые, это Катя сразу заметила. Женька приветственно махнула рукой.
— О, Катька! Иди сюда, садись. Что ты притащила? Говорили же тебе: ничего не надо, все есть!
— Да это так… Ерунда всякая. — Катя проглотила застрявший в горле комок. — Морс, попить просто… кисленький…
