Вот и я о том. Да что-то не вытанцовывается. После «Черномора» была написана «Медуза», среди персонажей которой читательскую симпатию вызывают лишь центральная героиня да — в какой-то мере — ее бегло описанные близкие (бойфренд и дочь со своим бойфрендом). Остальные… Те, кому автор отвел роли статистов, по сути, выключены из действия, обрисованы нейтрально. (Не дискредитировать же ту несчастную, что едва не рассталась с жизнью, а всего лишь надолго обречена переползать из больницы в больницу.) Те же, что так или иначе втянуты в сюжет, могут вызвать только неприязнь: кто-то слабую, большинство — сильную. Что ж, зато у героини к концу повествования намечается нормализация личной жизни. Чего уже достигла ее подруга студенческих лет, к которой когда-то ушел (ко всеобщему удовлетворению) муж героини и которая теперь с ним разводится (тоже ко всеобщему удовлетворению) ради еще одного приятеля университетской поры. Правда, есть вероятность, что именно эта обретшая счастье пара воспоспешествовала страшной развязке всей представленной нам многоходовой чудовищной истории (аресты и выдворения из страны в конце 1970-х, убийство в ранние 1990-е, два покушения, жертвы которых остались в живых случайно, в начале нового тысячелетия). Тут, конечно, дело темное — может, не их болтовня привела еще одну общую подругу к самоубийству. А вот без предпринятого главной героиней расследования и предания его результатов огласке в узком кругу былой студенческой компании развязка была бы оттянута на неопределенный срок. Или вовсе отложена до Страшного суда. Последнее, впрочем, весьма сомнительно, ибо такое решение противоречит всему смысловому строю «Медузы».
Нет смысла аннотировать сюжет повести, предлагаемой ныне читателю. О том, что она изобилует страшными событиями (в том числе — свершившимися задолго до рождения девочек и мальчиков, вместе учившихся во второй половине 1970-х), сказать все же пришлось. Позволю себе еще одно «предуведомление». В череде предательств, провокаций, шантажей, насилий, состоявшихся и запланированных убийств самым чудовищным событием мне видится то, о котором автор говорит в предпоследнем абзаце — не категорично, но с той уклончивой интонацией, что действует сильнее однозначно обвинительной. Прикидывая, кто из посвященных оповестил мужа разоблаченной преступницы о ее недавних свершениях и далеком прошлом, главная героиня не отказывается и от «нулевого» варианта. Не проговорился никто — мученица-злодейка не стала дожидаться проклятья и приговора мужа, которого любила всю жизнь. И, упреждая разоблачение, выбрала небытие. Страшно? Да, очень. Но есть вариант еще более кошмарный, зашифрованно звучащий в последнем вопросе главной героини самой себе (автора — читателям): почему вдовец не только отбыл за океан, но и никому из былых друзей не сказал ни единого слова? Возложил на них — осведомленных о тайнах — вину за самоубийство жены? С чего бы, если никто не проговорился, а все секреты покойница унесла с собой? Выходит, послушалась стукачка-убийца совета разоблачившей ее былой подруги — призналась во всем мужу, которого некогда избавила от лагеря. Да ведь и на убийства шла, дабы сберечь его любовь. А он, сохранивший принципиальность юного антисоветчика, разоблачителя злодеяний власти, борца за справедливость любой ценой, — не простил. Толкнул в смерть.
Итак, женщина, для которой невозможна жизнь без любви, не в последнюю очередь — чувственной, предполагая разрыв или уже оказавшись брошенной, кончает с собой. А ее возлюбленный рвет с привычным кругом и покидает Россию. Что-то знакомое тут мерещится. Что же? «Предварительный» финал той самой великой книги, которая помогает главной героине повести решить детективную задачку. Различие с «образцом» работает на фоне завуалированного, но считываемого сходства. Вронский считает себя виновником гибели Анны. Если не единственным, то главным. (Это истолкование романной развязки довольно устойчиво, хотя, на мой взгляд, прямо противоречит и сюжетной фактуре, и большой мысли Толстого.) Он отправляется в Сербию, дабы погибнуть на войне, такое растянутое самоубийство. О чувствах персонажа «Медузы» нам не сообщается ничего, а его отъезд в «прекрасное далёко» воспринимается как бегство от российских бедований, ответственность за которые американский профессор более нести не желает. Из чего, однако, не следует, что он теперь застрахован от щупалец медузы. В грядущее его раскаяние поверить трудно — даже намека на такой поворот в тексте нет.
