Медуза полностью

Преподавание высвободило эти мысли, естественно соединяющие поэтические миры с миром реальным, единым для великих художников и их читателей, в том числе — сегодняшних. Вера рассказывала о том, как она учит младое племя читать (понимать) дорогие для нее книги. Рассказывала увлеченно и весело, но в то же время трезво — не скрывая своих неудач. Одной из них оказалось прочтение «Случая на станции Кочетовка». Студенты, занимающиеся русской словесностью не первый год, решили, что Солженицын написал детектив с «победной» развязкой: несмотря на все простодушие, лейтенант Зотов разоблачил поначалу сумевшего заморочить его своим обаянием коварного шпиона. Когда я пересказывал эту историю, собеседники реагировали двояко: а) этого не может быть, потому как в «Случае…» все сказано предельно ясно; б) что с них, американцев, взять — у них менталитет другой, и вообще коснеют в невежестве. Увы, по-моему, суждения эти основаны только на желании отвернуться от грустной реальности.

Да, у Солженицына «все сказано предельно ясно». Но, услышав изложенную выше интерпретацию его рассказа от кого-то из своих — российских — студентов-филологов, я бы не удивился. Потому как год за годом (и все чаще) получаю от них не менее, мягко выражаясь, странные толкования других классических текстов, в которых, по моему разумению, тоже «все сказано предельно ясно». Кто-то отвечает на экзаменационный вопрос по пересказу (зачастую небрежному и всегда дурно понятому), кто-то — по невесть какому учебному пособию, кто-то — по твоей же лекции, из которой запомнил одну сентенцию, оборачивающуюся вне контекста сущей глупостью. Кто-то даже читал доставшееся ему сочинение, но давно и по диагонали. А кто-то так упоен своим «открытием», что и не думает о необходимости элементарной самопроверки. На глазах чтение становится факультативным (а потому запросто игнорируемым) элементом изучения литературы, что бесспорно связано с не менее наглядным падением статуса словесности. В первую очередь — классической, навязанной «каноном», устаревшей, если и терпимой, то в версиях, радикально меняющих надоевшие «смыслы».

Что ж, выше я сам назвал повесть «Прощаю тебе мою смерть» вариацией на тему «Пиковой дамы». Здесь роль Германна разделена меж двумя персонажами, студентами американского университета. Один из них, потомок русских эмигрантов, пушкинскую повесть читал, другой — американец, увлеченный тайнами русской словесности (культуры, ментальности, души и проч.), — нет. Почему? Да потому, что, во-первых, всего не перечитаешь, а во-вторых, юноша полагает, что все вышеозначенные тайны уже постиг. Он ведь работу о проститутках в русской литературе написал! Как после такого свершения не уразуметь, что у этих самых русских добро и зло работают иначе, чем в нормальной жизни. Коли блудницы оказываются святыми, то, уж конечно, и преступники обретают не только прощение, но и житейское благополучие. (Исследуя личность и судьбу Сонечки Мармеладовой, совершенно не обязательно вникать в историю Раскольникова. Это же другая тема!) Вот и поверил истовый русофил, что «Пиковую даму» венчает happy end: графиня, уступив просьбам (или угрозам) ночного посетителя, раскрывает тайну трех карт, остается в живых и благословляет на брак Германна и Лизу. Эту версию втюхивает приятелю внук графини, заинтересованный в ее наследстве, а потому в скорейшей смерти бабушки. План срабатывает. По раскрытии преступления организатор смерти графини оказывается защищенным от юридического возмездия: в суде его вину доказать невозможно. Так ведь и пушкинского Германна не юстиция покарала. Его даже к следствию не привлекали. Никто и не интересовался причиной смерти графини: померла и померла — не вечно же старухе жить! Те, кто читал «Пиковую даму», помнят, что случилось со счастливым обладателем тайны трех карт. Надо думать, знал о том и бабушкин внук. Только не счел пушкинский финал достойным внимания — это ведь «сказка», элемент которой можно использовать в практических целях, дабы потом выкинуть из головы. Деловые люди (в отличие от дурачков-книжников) обретаются в нормальной жизни, где призракам, воздаяниям за зло, мукам совести и прочей фантастической белиберде места нет. Персонаж, точно организовавший своевременное обретение необходимого для бизнеса капитала (доли в наследстве убитой старухи), ошибся. Не ему графиня простила свою смерть. Грядущее возмездие предсказывает Мышкин в разговоре с американским коллегой, сетующим, что преступник останется безнаказанным, да еще и при капитале: «— Денежки он скоро потеряет… <…> Он собирался вложить их во что-то… я не знаю во что… но графиня его от этого предостерегала. Говорила: толку не будет. А она разбиралась получше, чем он…»