«Опасайся конца зимы, – казалось, ветер вздохнул. – Берегись…»
Голос исчез. А вот ветер остался. Он дул все сильнее и сильнее, уже без слов, гоня тучи по луне. И ветер, к счастью, пах снегом. Сильный мороз уйдет во время снегопада.
Когда Вася, почти падая, вернулась к себе домой, снежные хлопья, покрывающие ее шаль, и заиндевевшие ресницы стали поводом положить конец гневным крикам ее родни. Онемевший от радости Алеша обнял ее, а Ирина со смехом выбежала на двор, чтобы поймать горстку снежной белизны.
В ту ночь мороз действительно отступил. Снег шел неделю. Когда снегопад, наконец, прекратился, им еще три дня пришлось себя откапывать. К этому моменту волки воспользовались относительным теплом, чтобы полакомиться жилистыми зайцами и уйти глубоко в чащу. Их больше никто не видел, и только Алеша был разочарован.
В эти зимние ночи Дуня плохо спала, и не только из-за холода и ноющих костей, беспокойства из-за Ирининого кашля или Васиной бледности.
– Пора! – сказал ей хозяин зимы.
На этот раз в Дунином сне не было саней, солнечного света и морозного зимнего воздуха. Она стояла в мрачном, полном шорохов лесу. Казалось, где-то в темноте таится еще более густая тень. Ждет. Бледные черты хозяина зимы были четкими, словно нарисованными, глаза совсем бесцветные.
– Уже пора, – повторил он. – Она женщина, и она сильнее, чем сама подозревает. Может, я и смогу оградить вас от зла, но я должен получить эту девицу.
– Она еще дитя! – запротестовала Дуня. «Бес, – подумала она. – Соблазнитель. Лжец». – Совсем ребенок! Выпрашивает у меня коврижку, хоть и знает, что ее нет. И она за эту зиму так побледнела, только глаза до кости. Как я могу сейчас ее отпустить?
Тьма словно надвигалась, шипела. Хозяин зимы что-то резко сказал на незнакомом Дуне языке. Яркий ветер пробежал по поляне, и тень отступила. Вышла луна, заставив снег засиять.
– Прошу тебя, хозяин зимы, – униженно взмолилась Дуня, сжимая руки. – Еще год. Еще одно лето: она окрепнет под дождем и солнцем. Я не могу… не стану… отдавать мою девочку Зиме сейчас.
Из зарослей неожиданно раздался хохот: древний продолжительный смех. Внезапно Дуне показалось, что лунный свет проходит сквозь хозяина зимы, что он – только игра света и тени.
А в следующее мгновение он снова стал человеком, с весом, очертаниями, четким обликом. Он повернул голову, пристально глядя в заросли. Когда он снова посмотрел на Дуню, лицо его было мрачным.
– Тебе лучше ее знать, – сказал он. – Я не могу взять ее неготовой: она умрет. Значит, еще год. Но я против.
Анна Ивановна той зимой страдала вместе со всеми. Руки у нее отекали и плохо двигались, зубы ныли. Она мечтала о яйцах и свежей зелени, а есть приходилось кислую капусту, черный хлеб и копченую рыбу. Ирина, которая никогда не была крепкой, превратилась в слабую тень, и Анна, страшась за свое дитя, почувствовала странную близость с Дуней: они вместе поили девочку отварами с медом и кутали ее.
Но теперь она хотя бы не видела бесов. Крошечный бородатый мужичок не слонялся по дому, коричневый оборванец из веток не расхаживал по двору. Анна видела только мужчин и женщин и страдала только от обычных неприятностей, свойственных тесному дому в плохую погоду. И рядом был отец Константин: ангелоподобный человек, каких она прежде не видела, с бархатным голосом, нежным ртом и благословенными иконами, рождавшимися под его сильными руками. Той зимой, когда все были вынуждены сидеть дома, она видела его каждый день. Для нее возможность растворяться в его присутствии стала всем – и она ничего другого не желала. Ее мысли были спокойными, она даже могла заставить себя улыбаться пасынкам и терпеть Василису.
Однако, когда пошел снег и морозы прекратились, спокойствие Анны разлетелось вдребезги.
Серым днем, когда со свинцового неба чуть сыпал снег, Анна примчалась в комнату к Константину.
– Бесы все еще здесь, батюшка! – закричала она. – Они вернулись. Прежде они просто прятались. Они хитрые, они лгут! Чем я согрешила? Отче, что мне делать?
Она плакала и дрожала. Как раз этим утром домовой, упрямый и дымящийся, выполз из печи и взял Дунину корзинку со штопкой.
Константин ответил не сразу. Сжимавшие кисть пальцы были перепачканы белой и голубой краской: он удалился к себе, чтобы писать. Анна принесла ему щей. Они плескались в ее трясущихся руках. «Капуста», – с отвращением отметил Константин. Капуста ему надоела до смерти. Анна поставила миску на стол, но не ушла.
– Терпение, Анна Ивановна, – сказал священник, когда стало ясно, что она ожидает его слов. Он не повернулся к ней, продолжая быстро и уверенно класть мазки. Он уже несколько недель не брался за кисть. – Это была давняя страсть, подкармливаемая отходом от веры множества людей. Просто подождите – и я верну их ко Господу.
– Да, батюшка, – проговорила Анна. – Но сегодня я видела…
Он зашипел, стиснув зубы.
