Константин придал лицу маску холодности. Ее люди одаривали его воском и медом, молили о советах и молитвах. Они целовали ему руку, лица их светлели при его появлении. А вот эта девица избегала его взгляда и его шагов, однако какая-то лошадь, бессловесная тварь, способна была вызвать у нее это сияние. Это сияние должно было бы предназначаться ему… Богу, и ему, как Божьему посланнику. Анна Ивановна правильно о ней говорила: жестокосердая, непокорная, лишенная девичьего стыда. Она беседует с бесами и посмела хвастливо заявить, будто спасла ему жизнь!
Однако его пальцы зудели от желания схватить доску, воск и кисти, чтобы запечатлеть любовь и одиночество, гордость и зарождающуюся женственность, которые читались в очертаниях девичьей фигурки. «Она спасла тебе жизнь, отче Константин».
Он решительно прогнал и эту мысль, и этот порыв. Кисти и краски нужны для прославления Бога, а не восхваления немощи этой временной плоти. «Она призвала нечистую силу, а спасла меня десница Божья». Но даже когда он заставил себя отвернуться, картина слово запечатлелась на его веках.
Вася зашла на кухню в лиловых сумерках, все еще румяная от дневного солнца. Схватив миску и ложку, она положила себе еды и отошла с ней к окну. В сумерках ее глаза стали еще зеленее. Она жадно ела, время от времени замирая, чтобы полюбоваться долгими летними сумерками. Твердыми неспешными шагами Константин подошел к ней. От ее волос пахло землей, солнцем и озерной водой. Она не отрывала взгляда от окна. Деревня сияла освещенными окнами, бледная луна парила в небе среди кружевных облаков. Молчание между ними затягивалось, особенно заметное среди кухонной суматохи. Его нарушил священник.
– Я принадлежу Господу нашему, – тихо проговорил Константин, – но мне было бы жаль умереть.
Вася бросила на него быстрый удивленный взгляд. В уголке ее губ мелькнула тень улыбки.
– Не могу поверить, батюшка, – отозвалась она. – Разве я не лишила вас быстрого пути на небо?
– Я благодарен тебе за то, что остался жив, – продолжил Константин чопорно, – но Бог поругаем не бывает. – Он неожиданно положил на ее руку теплую ладонь. Улыбка сбежала с ее лица. – Запомни, – завершил он.
С этими словами он вложил ей в руку какой-то предмет. Натруженная косой ладонь скользнула по ее пальцам. Он ничего не сказал, только посмотрел ей прямо в глаза. Вася внезапно поняла, почему все женщины просят его молитв, поняла и то, что его теплая рука, четкие черты его лица – это оружие, которое можно пускать в ход, когда не работает сила слова. Он хочет так добиться ее повиновения: своей шероховатой рукой, своими прекрасными глазами.
«Неужели я такая же дура, как Анна Ивановна?» Вася вскинула голову и отдернула руку. Он не стал ее удерживать. Она не заметила, что его пальцы дрожали. Он пошел прочь, и его тень заплясала по стене.
Анна подрубала простыни на своем месте у огня. Она встала, и ткань соскользнула с ее коленей, упав на пол, забытая.
– Что он тебе дал? – прошипела она. – Что это было?
На заострившемся лице выступили пятна.
Вася понятия не имела, что это было, но подняла вещицу так, чтобы мачеха увидела. Это оказался деревянный крест с двумя тянущимися руками, вырезанный из гладкой сосны. Вася посмотрела на него не без удивления. «Что это, отче? Предостережение? Извинение? Вызов?»
– Крест, – сказала она.
Анна схватила его.
– Он мой! – заявила она. – Он хотел отдать его мне! Убирайся!
Вася могла бы сказать многое, но выбрала самое безопасное:
– Конечно, хотел.
Однако она не стала уходить, а вместо этого подошла с миской к столу, чтобы выпросить у Дуни еще порцию и стащить у отвлекшейся сестры горбушку хлеба. Еще несколько минут – и Вася уже вытирала миску куском хлеба и смеялась над растерянной Ириной.
Анна больше ничего не сказала, но и за шитье не стала браться. Вася, несмотря на смех, ощущала на себе обжигающий взгляд мачехи.
В ту ночь Анна не спала, а металась от своей постели к церкви. Когда синюю летнюю ночь сменил ясный рассвет, она отправилась к мужу и растолкала его.
За эти девять лет Анна ни разу добровольно не приходила к Петру. Петр очень решительно начал ее душить, и только потом понял, кто это. Волосы у Анны упали серовато-коричневыми прядями ей на лицо, платок сбился на сторону. Глаза напоминали два речных голыша.
– Милый! – ахнула она, растирая шею.
– Что случилось? – вопросил Петр. Оставив теплую постель, он принялся спешно одеваться. – Что-то с Ириной?
Анна пригладила волосы и поправила платок.
– Нет-нет.
Петр натянул рубаху через голову и завязал кушак.
– Тогда что? – вопросил он не слишком ласково.
Она его напугала, и сильно.
Анна дрожала, потупив глаза.
– Вы заметили, что ваша дочь Василиса сильно выросла за этот год?
Руки Петра замерли. Зарождающийся день бросил на пол бледно-золотые полосы. Анна никогда не интересовалась Васей.
– Вот как? – сказал он недоуменно.
– И что она стала вполне привлекательной?
Петр моргнул и нахмурился.
– Она еще ребенок.
