– Мне страшно, – повторяла она. – Страшно…
Белый позволил ей выплакаться, гладя по вздрагивающим плечам, шепча что-то наверняка глупое – в конце концов, он никогда не умел успокаивать плачущих женщин.
– У тебя ожог, – с сожалением прошептала Оксана, слегка дотрагиваясь до его шеи. – Кто это сделал?
– Я сам, – Белый усмехнулся и добавил, словно извиняясь: – От меня ужасно воняет.
Она рассмеялась ему в пальто.
– От меня тоже. Но я так рада, что ты меня нашёл.
– Жаль, не успел раньше.
– Ты предупреждал, – она оттёрла слезы. – Кто он? Твой начальник.
– Глашатай силы, что однажды пришла на смену старым богам.
– Он ничем не лучше старых.
– Не лучше, – признал Белый.
– А может, он просто мужчина, – Оксана криво улыбнулась. – Мама была права. Это теперь целиком
– Ты лучше, – возразил Белый. – По крайней мере, ты способна любить.
Она снова рассмеялась и зажала ладонями рот, пока смех не перешёл в икоту.
– Ты правда можешь увезти нас туда, где никто не найдёт?
– Я постараюсь.
Она серьёзно кивнула. Заправив пряди волос за уши, пошла вдоль стен, останавливаясь возле каждого рисунка и разглядывая его с чрезмерной дотошностью.
– Смотри! – она мазнула светом по рассохшимся доскам пола и тронула кроссовкой сухие ягоды рябины.
Белый опустился на четвереньки.
Здесь запах крови становился острее – не той крови, что брызгами покрывала Оксану, не крови человека или зверя. То был запах взрослеющего подростка, острый и немного пряный. Запах желанной добычи.
Он царапнул ногтём шляпку гвоздя – совсем новенького, не изъязвленного ржавчиной. А доска старая. Странно.
Вытащив осколок бутылки, Белый отковырнул несколько длинных щеп, попытался поддеть гвоздь – тот вышел легко, точно смазанный маслом.
– О, Господи! – простонала Оксана.
Рванув доску на себя, Белый выворотил её, открывая подвальный зёв. Оттуда дохнуло несвежим, прокисшим. Упав на колени, Оксана ломала ногти о соседние доски, крошила старое дерево в труху, и сухие щепки сыпались вниз, точно отмершая хвоя.
– Посвети-ка!
Пятно света ухнуло вниз, и Белый свесился по пояс, вглядываясь во тьму. Запахи стали плотнее, мрак – тоньше. Блеснул остов железной кровати – такие, помнил Белый, стояли в детдомовской спальне. Сквозь тонкий матрас пробивались пружины, кольчужный панцирь провисал и скрипел, и, сколько ни пытайся принять удобную позу, утром всё равно просыпаешься невыспавшимся и больным.
Ухо уловило призрачный, на грани слышимости, стон.
– Оставайся здесь, – велел Белый. – Я спускаюсь.
Сгруппировавшись, спрыгнул вниз.
Бетонный пол ударил снизу, в ступни точно вонзили иглы, но Белый даже не поморщился. К запаху мочи примешивался другой. В пульсирующем свете фонарика Белый различал кровавые разводы на полу и стенах – застарелых и совсем свежих, оставленных недавно. В углу несвежей грудой темнела одежда, в железной миске закисали ягоды рябины. А на замызганном матрасе спала девочка. Скорчившись клубочком, будто котёнок, девочка стонала во сне, а лицо, обращённое к Белому, подрагивало, точно она видела кошмар и никак не могла проснуться.
Не Альбина, понял Белый. Пропавшая Лиза Лахтина.
– Кто там? – крикнула сверху Оксана. – Там Альбина? Ты видишь её?!
– Нет, – хрипло ответил Белый.
На негнущихся ногах подошёл к кровати.
Руки и ноги девочки туго стягивали ремни, петлей наброшенные на изголовье и изножье кровати. От ремней на коже остались синяки, и это сразу напомнило Белому о мёртвой девочке в лесу, кровоподтёках на руках и шее Никиты Савина, на теле Ани Малеевой.
Сколько Лиза провела в этом чёрном и сыром подвале? Трое суток? Больше? Что она ела? Что пила и где справляла нужду? Соответствующий запах и влажные пятна на простыне давали однозначный ответ.
Белый заскрипел зубами.
– Что там? – не унималась Оксана. – Я спускаюсь тоже!
– Оставайся наверху!
Полосуя ремни осколком бутылки, Белый принялся рвать узлы. Они поддавались с трудом, пальцы сводило от холода, кожа девочки казалась по-лягушачьи холодной. Она наверняка ослабла от недоедания и была опоена сон-травой – травяной запах пробивался сквозь жуткую вонь и кислый рябиновый дух. Девочка не проснулась и тогда, когда Белый поднял её на руки. Тело казалось почти невесомым, под полупрозрачной кожей отчётливо проступали голубые жилки.
– Держи фонарь! Мы поднимаемся.
Подтащить кровать к разлому не получалось – она оказалась привинченной к полу. Но Белый взгромоздился на деревянную чурку и протянул Оксане хрупкое тело подростка. Та потянула девочку на себя, причитая неразборчиво и, кажется, снова заплакав навзрыд.
– Это не она! – сквозь слёзы всхлипывала Оксана. – Не моя Альбина… Где моя Альбина, Герман?! Ты обещал!
Подтянувшись на руках, Белый выбрался наружу. Он принял из Оксаниных рук расслабленную, спящую Лизу, укутал в обрывки мантии.
– Он сказал, что Альбина здесь! – не унималась Оксана. – Это ведь здесь снимали «Остров»! Он говорил мне!
– Кто говорил? – хрипло спросил Белый.
Оксана умолкла. Алые огоньки – отблески света? – пульсировали в глубине зрачков.
– Вы обманули, – прошептала. – Все вы! Мама была права…
