При виде окровавленных клыков, слишком крупных для человека, бездомный безропотно скинул вонючее пальто, штаны и ботинки, а после с глухим рёвом затерялся среди однотипных деревянных бараков. Возле мусорки осталось недопитое пиво. Белый разбил бутылку о контейнер и сунул осколок в карман –
Прихрамывая, он двинулся к морю, сквозь заросли иван-чая и таволги.
Телефон Белый разбил, а блокнот потерял ещё раньше, и хорошо, что успел отправить фотографии страниц на имейл Михаила – не бог весть какое доказательство, но при желании и его можно подшить к делу, наряду с перепиской Димы Малеева и отчётом из Кинермы. Не давали покоя фотографии Максима Пантюшина с заштрихованными глазами, и вещи, найденные в Гнезде, и запахи сон-травы и крови – знакомая нить вела к побережью, и Белый цеплялся за неё, за ускользающие остатки реальности, чтобы оставаться в сколь-нибудь ясном сознании.
Узнал ли Максим о разорённом Гнезде? Если был магически связан с ним – наверняка.
Был ли у него запасной вариант? Скорее всего.
Белый отдёрнул ногу, едва не ступив в тёмный отпечаток на дороге. Втянув запах, понял – кровь.
Отпечатки возникли ниоткуда, но тянулись дальше и дальше – следы, оставленные кроссовками, разрозненные брызги, пятна. Кто-то прошёл тут недавно, марая заиндевевшую траву. От них несло зверем – медведем. И колкие мурашки рассыпались по хребту, когда Белый подумал об искаженном лике на рассохшейся иконе в Кинерме.
Мать?
Белый теперь ступал осторожно, принюхиваясь и прислушиваясь к тишине. Измученный схваткой с Вороном, он вряд ли сможет тягаться силами с Пожирательницей. Словно в насмешку, изрытое оспинами небо опасно кренило звездный ковш, а бледная река Млечного пути втекала в мрачное, конвульсивно подрагивающее море. Деревянные мостки, переброшенные через каменные глыбы, вели к остовам строения – сейчас не понять, чем оно было раньше. Изъеденные пожаром стены выступали, словно пеньки сгнивших моляров. У разверстого входа чернел отпечаток ладони.
Белый замер, настороженно вглядываясь во мрак.
Чужак был здесь.
Тьму прорезывало лихорадочно дергающееся пятно света. Прыгая по закопчённым стенам, оно то тут, то там выхватывало прикреплённые булавками бумажные листы – их шелест походил на вздох потревоженного во сне зверя, и пахло тоже зверем, намокшей шерстью, тленом, запустением.
Свет вильнул и впился Белому в грудь.
– Не подходи!
Голос был женским.
Заслонившись ладонью, он пытался уйти от фонарика, но видел только неясный силуэт, забившийся в угол.
– Не подходи, – повторил голос, обретая знакомые нотки.
Свет мигнул и померк. Силуэт сгорбился, обхватив голову руками, и Белый сразу узнал.
– Это я, Оксана. Не бойся, всё хорошо.
Доски заскрипели под его весом, хрустнуло давно рассыпавшееся стекло.
– Не хорошо, – прошептала Оксана. – Я убила свою маму…
Она подняла окровавленное лицо. Взлохмаченные волосы липли к щекам, глаза безумно блуждали.
– Это невозможно.
– Стой, где стоишь! – Оксана качнула рукой с зажатым в ней телефоном. – Ты не понимаешь! Я опасна…
– Я тоже.
Он сделал ещё один малюсенький шаг.
От Оксаны пахло зверем – тяжёлый, страшный запах, учуянный ещё в Беломорске.
– Не понимаю, как это случилось, – губы Оксаны скривились. – Сначала я ехала в автобусе, потом была авария, а потом… Мама выглядела так страшно. Так страшно мне ещё не было никогда! Но я поняла, что бежать больше нельзя. Я заманила её в Лес, а потом…
Она всхлипнула и зажала рот рукой. В глубине зрачков зажглись алые искры.
– Ты просто стала тем, кем и была всегда. Это бывает страшно, но…
– Замолчи! – она снова зажгла фонарик, полоснув по Белому светом. – Ты ни хрена не знаешь обо мне!
– Знаю больше, чем думаешь, – он пытался говорить успокаивающе и не совершать резких движений. – Знаю, что чувствует перевертень, когда его называют людоедом и чудовищем. Знаю, как это бывает больно. Но всё ещё можно исправить.
Оксана зашлась истеричным смехом.
– Ничего нельзя исправить. Разве не видишь сам?
Фонарик выбелил пришпиленные к стенам листы – с них таращились нарисованные снегири. Выполненные небрежно, точно детской рукой, они следили густо заштрихованными глазами. Острые клювы больше походили на вороньи. Что-то знакомое, уже увиденное Белым.
– Это её рисунки, – сказала Оксана. – Здесь всё, что нарисовала Альбина.
Фонарик метался в закопченной коробке, выхватывая всё новые и новые листы, и Белый подумал: вот, почему он не нашёл в Гнезде рисунков Альбины, все они были здесь.
– Я чувствую её, – продолжила Оксана. – Запах её волос, кожи и… крови. Но никак не могу понять…
– Мы обязательно её найдём, – Белый придвинулся ещё. – Я обещал, помнишь? А потом увезу вас обеих далеко-далеко. Вас не отыщет ни маньяк, ни Лазаревич. Поверь мне, пожалуйста.
Теперь он стоял так близко, что протяни руку – и дотронешься до спутанных волос, подрагивающих рук, искривлённого горем рта. И Оксана позволила ему сделать это. Обмякла, спрятав на его груди лицо, затряслась в рыданиях.
