Кровь вымарала шерсть, но это не была кровь Оксаны. Лизнув шершавым языком рану, Мара попятилась, с позабытым чувством страха следя, как меняется её дочь – Оксанины бока ходили ходуном, вздувались, будто кто-то накачивал её изнутри, сквозь куртку лезла щетина, ноги стали лапами, вытянулась морда, рождая хищный оскал.
Бросившись вперёд, молодая медведица вцепилась Маре в щёку. Лопнула, поддаваясь, дряблая кожа. Мара заплясала на месте и, свернувшись, поддела нападающую когтём.
Молодая медведица отскочила, щеря окровавленные клыки, возле уха – раскрытая рана. Больше не Оксана и уже не дочь Мары – сила, до поры дремавшая в слабом человеческом теле, теперь обрела форму. И эта сила была сопоставима с силой самой Мары.
Нацелив пасть, Большая Медведица устремилась в атаку.
Клыки только чиркнули по шкуре. Перекатившись, молодая медведица вцепилась старухе в пятку. Загрубевшая, но всё же податливая плоть расползлась, боль молниевым разрядом пронзила лапу до самого живота. Мара захромала, топчась на месте и утробно ворча. Пелена ярости застилала глаза, и только периферийным зрением Мара отметила, как густеют сумерки, как кровавыми почками набухают перекрученные берёзовые ветки, рождая красногрудых птиц. Они перепархивали с дерева на дерево, подбираясь всё ближе к месту схватки. Мара запрокинула лицо и завыла.
Молодая медведица прыгнула снова, целясь клыками в горло.
Мара сбила её на подлёте.
Молодая распласталась во мху, скребя по грязи когтями и оставляя в ней глубокие борозды.
Она изворотлива, но глупа. И пусть на её стороне молодость, на стороне Мары – древняя мощь, сотканная из тысяч проглоченных душ.
Мать-Медведица вцепилась дочери в холку.
Молодая жалко застонала, обмякнув в клыках тряпичной куклой.
Мара мотала её, помогая себе когтями. Летела клочьями шерсть. Кровь брызгала, заливая глаза и ноздри. Увлекшись, Мара упустила момент, когда молодая ответно вонзила когти ей в грудь.
Боль на этот раз была такой, что достала до мозга, и голова будто лопнула, окатив от макушки до пяток огненной волной. Мара охнула и осела, неверящим взглядом осматривая свои мягкие женские груди с начисто снесённым правым соском – в ране пузырилась стремительно алеющая молочная пена.
В тот же миг с неба хлынули снегири.
Они жалили, словно таёжный гнус, терзали клювами податливую кожу, и та расползалась, отслаивалась лоскутами. Птицы путались в густой шерсти, целились в глаза – Мара прикрывала лицо лапами, но всё равно чувствовала пронзающие кожу клювы и когти. Перья набились в нос, уши заложило от птичьего гомона, и тогда её настиг последний удар – снизу, от живота до ребёр. Отпрянув, Мара видела, как молодая медведица плюхнулась в грязь и сунула в пасть обагрённую её кровью лапу.
– Уби… ла, – простонала Мара. – Собственная… дочь… гади… на…
Живот раскрылся, выпуская наружу черви кишок.
Повалившись набок, Мара поползла по мху, одной лапой зажимая рану, другой слабо отбиваясь от атакующих птиц. И страх, и ярость истекали вместе с молоком и кровью, питали жадный до первобытной силы Лес.
Если удастся спастись, если залечь в овраг, на вересковую подстилку, укрыться палыми листьями, дождаться, пока зима наметёт поверх снежную шапку, можно погрузиться в спячку и ждать, пока не зарастёт шкура, а по весне питаться лесавками и навками, и выжить, и вернуться снова.
Лес искривлялся, распадаясь в труху. Небо выкатило крупные и такие близкие созвездия. Из накренившегося ковша через край выплеснулась молочная река – она облекла сосны в мерцающий туман, а из него, как из-за сияющих портьер, вышагнул Сохатый.
– Батюш… ка, – выдохнула Мара, подставляя рогатому брюхо.
Лось склонился над ней, погружая морду в распоротое нутро. Боли не было, только приятное убаюкивающее тепло. Дрожа, Мара смотрела, как Сохатый лакает её кровь, и его раны стягивались, гниль отслаивалась кусками, обнажая чистую розоватую плоть, но и она покрывалась шерстью, а на месте отсутствующего глаза проклёвывался новый – карий, весь в голубых прожилках, похожих на созвездия, и взгляд его был полон любви. Впитывая молоко и кровь Матери, он исцелялся, и ноги его стали – время, глаза его стали – луна и солнце, шерсть – облака, слюна – море, а рога – горы.
«Может, не так уж плохо стать морем или горой», – угасающим сознанием подумала Мара.
Тяжко вздохнув, свернулась калачиком. Застыла и стала камнем.
Он очнулся глубокой ночью, израненный и слабый. Холод глодал обнажённую кожу, обрывки мантии едва согревали, Белый продрог до костей, пока пробирался через бурелом и каменные завалы на огни человеческого жилья. Он давно потерял счёт времени и не знал, куда его вывел Лес, но хорошо слышал горячечное дыхание моря и чувствовал след, оставленный зверем.
У мусорного контейнера встретил бездомного, копающегося в отходах.
– Раздевайся, – сказал ему Белый. – Тогда отпущу живым.
