– Никита, не бойся, – сказал Белый. – Я из полиции. Меня зовут Герман Александрович. Ты позволишь войти?
Мальчик молчал. На сгибах локтей темнели кровоподтёки от капельниц, правая рука покоилась на перевязи.
– Мы просто поговорим, – Белый примирительно поднял ладони, показывая, что он чист, бояться нечего. – Как ты чувствуешь себя? Я рад, что тебе уже лучше, но, может, не стоило вставать с постели? Хочешь, я позову медсестру?
Мальчик переступил с ноги на ногу. У его щиколоток вились пылевые смерчи, по выпирающим ключицам ползали потрясухи.
– Мне нужно знать, кто сделал это с тобой. Помнишь, как оказался в Лесу?
– Да, – с усилием вытолкнул мальчик, и вместе со словами выхаркнул птичий пух.
– Позволь мне войти, – повторил Белый, прижимаясь к невидимой изгороди и почти не ощущая электрических покалываний на коже. – Тогда больше никто не тронет тебя, обещаю. Мне нужно знать, как выглядел тот человек. Ты помнишь, как он выглядел?
– Да, – повторил мальчик и задрожал. – Только вы не из полиции.
– Честное слово!
– Вы пахнете волком!
Ветер взъерошил слипшиеся вихры, и мальчик придвинулся к краю подоконника.
– Вы пришли оттуда же, откуда обычно приходят чудовища, – проскулил он. – А я больше не хочу. Не хочу видеть кошмары! Не хочу слышать! Они зовут меня… всё время зовут. Ждут меня там, внизу…
– Кто?!
– Чудь.
Качнувшись, мальчик ухватился здоровой рукой за раму, босые ноги заелозили по скользкому пластику.
– Никита, стой! – Белый ударил ладонью в преграду. Вибрация отозвалась в костях, шов разошелся с края, и повязка сразу намокла. – Разреши мне войти! Прошу! Обещаю, я помогу тебе!
– Никто не поможет.
– Никита, не делай этого!
Мальчик зажмурился, мотнул головой.
– Белоглазая чудь под землю ушла, – всхлипнул он. – И я тоже туда пойду.
Отпустив раму, соскользнул вниз.
Белый закричал, ударил плечом в изгородь, но его тут же отбросило назад. Затылок обнесло болью, мир потемнел, но в надвигающейся мгле сквозь стены и Лес он видел, как падает мальчик – полы рубахи хлопали на ветру, словно птичьи крылья, а ветер бросал в лицо перья и пыль.
Город поймал Мару в капкан. Куда бы она ни направилась, как глубоко бы в чащу ни ныряла, всю равно оказывалась на Невском, или у «Лахта-центра», или возле Балтийского вокзала. Вызывая в костях болезненную вибрацию, на глубине грохотали вагоны метро, а фонари резали глаза, привычные к полумраку.
Город был ловушкой, созданной человеческими руками. Ловушкой, опасной для большой медведицы. Вот почему Мара не покидала его последние тридцать лет.
Тяжело дыша, она повалилась на скамью, где разрыдалась от жалости к себе и ненависти к дочери. Дрянь знала, куда сбегать. В городе мать легко дотянулась бы до неё, как дотягивалась всегда: и когда Оксана ночевала у подруг, и когда путалась с музыкантишкой, и когда лежала на сохранении. Звериное чутьё всегда выводило Мару на следы непутёвой дочери. Теперь же, если верить сороке-паскуде, Оксана, наконец, оказалась вне досягаемости. От этого невыносимо пекло в груди, а ногти до кровавых борозд впивались в ладони.
– Женщина, вам помочь?
Мара подняла заплаканное лицо.
– Помоги себе сам, мудила! – остервенело прошипела она. – Чего надо? Кошелёк у меня увести? Всю пенсию отобрать?
– Да что вы! Я просто…
– Всем вам, кобелям, одно только от баб и нужно! Не деньги, так это! – Мара сорвалась на визг, до боли ухватив себя за спрятанную под пальто грудь, и прохожий сбежал, опасливо косясь через плечо.
Она могла бы нагнать его здесь же, в Михайловском саду, где под фонарями такие же шалавы, как Оксана, позировали с охапками листьев. Их идиотский смех вскрывал Маре голову, как консервную банку. Она мстительно улыбалась, когда думала о быстротечности глупого человеческого счастья. Кого-то через пару лет обрюхатит сожитель и сбежит, кто-то подхватит вирус, кого-то собьёт пьяный водитель. Мудак-прохожий завтра узнает, что ему изменила жена, и их развод окажется скандальным и громким.
Мара знала, что будет так.
Чего она не знала – где прячется Оксана. От этого хотелось разбить голову о металлические перила скамьи и рвать прохожих зубами, пока из них не брызнет кровавая юшка.
– Ничего, гадина, – просипела под нос. – Ничего! Ещё приползёшь ко мне на коленях! Умолять будешь мать!
Тогда, после первой ссоры с мужем, Оксана тоже вернулась.
Губы у неё были плотно сжатыми, побелевшими, под глазами залегли круги. Сидела на кухне, напряжённо выпрямив спину, терзала ладонями кружку, но не сделала ни глотка. Мара возвышалась у плиты, вцепившись ладонями в столешницу, и дышала тяжёло, с присвистом.
– Дря-янь! Потаскуха-а! Кто о тебе все глаза выплакал, овца ты тупая? Кто у твоей кровати ночами не спал, змея? Говори, скотина! Говори, чем отблагодарила мать за всю её любовь! Опозорила-а!
– Я не думала, мама, что выйдет так… – Оксана не поднимала глаз. Чуяла свою вину, стерва.
