Мара фыркнула, отгоняя воспоминания. Тоскливо ныло от понимания, что нужно было отобрать внучку ещё раньше, заставить дочь написать отказ – и всё могло бы стать по-другому. Не догадалась, проворонила. Видать, взяв мужнину фамилию, взяла от него и воронову дурость. Теперь ищи их по болотам, сбивай ноги в кровь, выплакивая старые глаза горючими слезами – а из капкана не выбраться, как ни пытайся. Лес глумился, водя по кругу, вновь и вновь возвращая в ненавистный город.
Грузно поднявшись со скамьи, Мара стояла, раздумывая, нюхала стылый воздух, напитанный запахом осенней листвы, женских духов, выхлопов, затхлости канала Грибоедова. Было бы болото – провалилась бы туда так глубоко, что порвалась бы и связь с городом, окрепшая за столько лет ожидания.
Догадка кольнула висок. А вслед за этим затрещал и погас ближайший фонарь, окутав аллею тьмой.
Едва переставляя гудящие от долгой погони ноги, Мара дважды противосолонь обогнула скамью и на третьем круге вынырнула у Петропавловской крепости.
Когда нужно просить у города освобождения – нужно идти к тому, кто его воздвиг. Да не к тем ряженым у соборов, не ко всаднику, величаво возвышающемуся над Невой. Те, величавые, и слушать старуху не станут. Мара искала другого.
Скрученные из проволоки зайцы натужно провожали её каменными глазами. От гауптвахты доносился лязг кандалов. Прижав бледные лица к окнам усыпальницы, следили великие князья Романовы, а золотоликий ангел крутился на кресте Петропавловского собора с развязностью стриптизёрши.
Никому не поклонилась Мара, ни с кем не перекинулась словом. Прошла вдоль усыпанной листвой аллеи, где на постаменте восседал Великий Петр.
– Батюшка, Пётр Алексеевич! – Мара распласталась по земле. – На тебя одного вся надежда! На тебя уповаю!
Плюнула дважды под великанские ступни: слюна – она слабее крови, но тоже пробуждает мёртвое. Зажмурившись, ждала. За шиворот забирался студёный ветер, ерошил скрученную гульку на затылке.
– Карающим копьём Христофора Псоглавца! Тленом могил! Болотными хлябями! Гранитным капканом! Заклинаю!
Замерла, приоткрыв рот, и в губы ткнулись бронзовые пальцы.
– Ма… тушка, – выдул ветер, будто в железную трубу. – Вста-ань!
Мара поднялась, охая, цепляясь за ограду. Расставленные, натёртые тысячами человеческих рук колени статуи силились распрямиться. Мара подалась вперёд, позволяя незрячему ощупать её лицо, поцеловала холодную ладонь.
– Какая… нужда привела… что моим городом… заклинаешь? – безжизненный голос шёл из пустого нутра, губы статуи не шевелились.
– Плоть от плоти моей с мясом душу вынула, – плаксиво ответила Мара. – Сколько лет жила, горя не знала, лакомилась смертными душами и медовой кровушкой. Понесла от семени падальщика. Обиделся Лес, закрыл от меня чащобу, заключил в холодный гранит, в кирпич, в железо. Ранит меня город, терзает столько лет! Поэтому прошу! Костями тех, кого ты умертвил и искалечил! Смертным воем здесь погребенных! Подсоби!
Статуя шевельнула головой – крохотная по сравнению с исполинским телом, слепком снятая с посмертной маски, она уставила на Мару пустые, выстуженные ветрами глаза.
– Плату… знаешь?
– Знаю, да будет ли толк со старухи?
– Плату… знаешь? – повторила статуя.
Мара втянула воздух сквозь сжатые зубы и принялась расстёгивать пальто.
Холода не чувствовала, под задубевшей кожей студнем колыхались молочные железы. Будет ли толк после долгого воздержания? Ведь не было ни смертной крови, способной разогнать застоялое молоко, ни слюны, ни мужского семени.
Разминая груди, Мара натужно пыхтела, растила внутреннюю злобу. Пусть не было крови – зато была проглоченная сорочья душа. Может, этого хватит, чтобы насытить истукана?
Статуя ждала.
Издав протяжный вой, Мара ковырнула сосок, и из него потекло молоко – комковатое, жёлтое в кровяных прожилках, то, что питательней крови и сильнее души. Самая суть старой медведицы.
Перегнувшись через ограду, статуя припала сомкнутыми губами к нагой груди и сосала жадно, взахлёб, раня и без того ободранную кожу. Насытившись, выпрямилась снова.
– Благо… дарствую… матушка, – утробно прогудело из бронзового чрева. – За то… прими благословение…
И, приоткрыв перепачканный молоком рот, выхаркнул болотную жижу – Мара едва успела отступить. Потянуло болотной вонью, прелым мясом и мхом. Мара ждала, пока под её ногами не соберется целая лужа, после поклонилась в пояс:
– Выручил, Пётр Алексеевич! От навьего царства и смертной мглы превеликая тебе благодарность!
Запахнув пальто, ступила в лужу и тотчас ухнула вниз.
Закрутило Мару в болотном водовороте, потянуло на топкую глубину. Рвались, распадались в труху сковывающие её цепи. Пропал величественный собор, Петровские ворота, бронзовая статуя с разинутым, почерневшим ртом. Остался только Лес да топи, мшистые кочки да россыпи поганок.
Встав на четвереньки, Мара стряхнула с себя налипший сор.
– Не мог аккуратнее сработать, болван железный!
Как была на четвереньках, потрусила сквозь чернику и клюкву от бронзового царя – к царю болотному, и город больше не имел власти над ней.
