– Кто тебе рассказал всю правду, Вероника? Родители?
Астахова подняла хмурый взгляд от протокола. Губы у неё поджаты, между бровями залегла складка.
– Допустим. Какое отношение это имеет к случившемуся?
Белый пожал плечами.
– Всегда интересовался, как это происходит в нормальных семьях. Имею в виду, как двоедушники узнают о том, кто они. Сначала это, наверное, пугает. Потом вспоминаешь обо всём, что случилось за последние дни. О слишком ярких снах и странных ощущениях. О шепотках под кроватью, птицах, облюбовавших твоё окно, собаках, которые всегда уступают дорогу, музыке осенних листьев. Тогда приходит смутное понимание, что ты всегда это подозревал. Всегда знал о своей непохожести на других детей. О своей исключительности.
– Именно поэтому ты распотрошил ту несчастную женщину? – в лоб спросила Астахова. – А теперь устроил в травматологии пожар и выбросил из окна мальчишку? Потому что считаешь себя исключительным? Считаешь, вправе решать, кому жить, а кому умереть?
– Я этого не делал, – спокойно ответил Белый. – По крайней мере, не в случае Никиты Савина.
Астахова в раздражении отложила ручку, нагнулась через стол. От неё пахло кофе, горькими духами и злостью – агрессивный аромат. Белый дышал ртом, стараясь абстрагироваться от мешанины запахов, ведь марлевые шарики он потерял, а новых не было, и острота ощущений казалась болезненной.
– Ты пришёл к нему в палату! – зло прошипела Астахова. – Напугал! И что-то наплёл тому пациенту из травмы! Он поджёг свою пижаму, больной ты ублюдок! Люди не видят ворогуш, зато двоедушники знают, как от них избавиться, не так ли?
Белый угрюмо молчал.
Когда ночную тишину взрезали вопли пациентов и сирены пожарных машин, он оставался в Лесу – пожар бушевал на нижних этажах больницы, волной накатывал на подлесок, но каждый раз натыкался на невидимую преграду, которую так и не смог перешагнуть сам Белый. Лес скрывал его, и когда выносили пострадавших. Дым собирался в кучевые облака. Пена сочилась сквозь заросли багульника и мирта, питала подзолистую почву и оставалась пятнами лишайников на камнях. Белый мог бы уйти, как уходил всегда от погони – через торфяные болота, на север, может, даже в Финляндию, и там бы примкнул к свободной стае или перезимовал бы бирюком, питаясь неосторожной дичью. Иногда он мечтал об этом.
Но в дымной пелене, над прыгающими языками огня он видел снегирей.
Они кружились над мертвым мальчиком, образуя в небе спираль. И лёгкий розовый пух осыпался с их брюшек, словно пепел.
А потому позволил матерящейся Астаховой увезти себя в участок, и уже третий час кряду ждал, терпел сгущающийся смрад, сотканный из тысячи посторонних запахов. Отчасти винил и себя.
– Перевертни обладают хорошим даром убеждения, – ядовито продолжала Астахова. – Если я не смогу привлечь тебя к ответу за подстрекательство к поджогу, то обвиню в использовании чёрной магии и будешь отвечать уже перед Лазаревичем. У нас восемь пострадавших! Восемь! И двое погибших, один из которых – ребёнок! Его ты тоже охмурил сказками?
Она действительно злилась. Действительно считала его виновным в смерти мальчика. Однажды сорвавшись, Белый потерял доверие. И ни время, ни поручительство Лазаревича, ни штрихкод, въевшийся в кожу, не сделает из зверя человека.
– Тебе ведь было лет одиннадцать-двенадцать, когда ты узнала…
– Мы не переходили на «ты»!
– Перешли.
– И всё-таки настоятельно рекомендую звать меня по имени-отчеству!
– Вероника Витальевна. Так тебе нравится больше?
– Вопросы задаю я!
– Сначала ответь на мой, – Белый вперил в неё горящий взгляд. – Мне было тринадцать, когда я впервые
– Довольно!
Астахова рывком отодвинула бумаги, едва не опрокинув ополовиненную кружку с кофе. Черновики с сухим шорохом слетели на пол. Белый проводил их сосредоточенным взглядом.
– Половое созревание, – произнес он. – У пропавшей Альбины Воронцовой наступила менархе, первая менструация. Я почуял это, когда осматривал квартиру. Убитой Наташе Захаровой было двенадцать. Никите Савину – тринадцать. И столько же – мальчику, выловленному из Рыбацкого пролива. У мальчиков не бывает менархе, но случаются поллюции, потому что интенсивно вырабатываются мужские половые гормоны.
– Ты просто озабоченный псих! – голос Астаховой звенел от отвращения.
– Вот что привлекает убийцу, – не слушая, продолжил Белый. – Половое созревание у подростков. Если бы тело Наташи Захаровой осмотрели более тщательно, то могли бы обнаружить размягчение шейки матки и расширение цервикального канала. Перед смертью Наташа обмочилась, поэтому аммиачный запах перекрыл запах менструальных выделений. Может, их и не было – менархе могла наступить через несколько часов. Но я знаю это совершенно точно. Знаю, потому что шёл по её следу. Знаю, потому что был в квартире Воронцовых. Знаю, потому что разговаривал с Никитой Савиным. Но я не смог помочь никому из них.
Астахова потрясённо молчала. Белый почти слышал, как в её голове прокручивались шестерёнки мыслей.
