Дядя Лёша смешно передразнивал скрипучий волчий голос, и Оксана хихикала, храбро шлёпая по лужицам, чего никогда не разрешила бы мама.
– А зубки? – уже вовсю веселясь и дурачась, спрашивала Оксана. – Тоже большие, да?
– Гляди сама.
Не отпуская её ладошку, дядя Лёша другой рукой раздвинул кусты, и в нос ударила душная вонь.
Лисичка скалила окровавленную пасть и была совсем мёртвой, раздувшейся от газов. Из распоротого брюха змеились по траве сизые кишки, в свалявшемся мехе копошились черви, а лапы действительно были в носочках – шерсть чернела от земли и запёкшейся крови.
Оксана замерла, прижав ладонь ко рту. Она хотела заплакать и боялась заплакать, потому что над мёртвой лисичкой на корточках сидел отец.
Он был совершенно голым и сидел к Оксане спиной. Острые лопатки ходили ходуном, плечи подёргивались, тряслась голова. Отец ел. Отрывая куски от мёртвого животного, заталкивал в рот и, по-птичьи запрокинув голову, жадно глотал, глотал. Оксана почувствовала, как в штанишках стало влажно и тепло – она обмочилась и тихонько заплакала.
– У неё большие зубки, чтобы съесть тебя, дитя моё, – сказал дядя Лёша и выдохнул в Оксанино лицо смрад протухшего мяса. Голова у него оказалась вытянутой собачьей.
Оксана заверещала и полетела вперёд, растопырив руки.
И проснулась.
Не было ни
Поднялась, растирая лоб. Кошмары в последние ночи случались всё чаще.
– Принести чаю, милая? – в комнату заглянул отец.
Оксана мотнула головой. Смотреть на его худое остроносое лицо было выше её сил, и она побрела в ванную.
Это просто дурной сон, сгенерированный измученным мозгом. Просто жуткие фантазии, которые нужно выбросить из головы – всех русалок, оборотней, мертвецов и псоглавцев. Умыться. Возможно, действительно выпить чаю. А потом отвезти отца в участок: накануне они спорили до хрипоты – отец наотрез отказывался, Оксана напирала. Наконец, они разошлись, уставшие друг от друга, оставляя решение до утра.
Утро обычно приносило ясность мыслей, но не теперь. Теперь из зеркала на Оксану смотрела измученная женщина с синяками под глазами и резкими морщинами вокруг рта. Откинув с лица волосы, Оксана заметила несколько ссадин на скуле. Надо бы обработать перекисью, как и рану на ладони.
Но сперва привести себя в порядок – умыться, почистить зубы.
«Чтобы съесть тебя, дитя моё…»
Оксана решительно повернула смеситель.
И отпрянула, зажимая нос.
От воды несло тухлятиной, будто от канализации.
Стараясь дышать ртом, она закрыла кран и опустилась на унитаз, уставив в кафель невидящий взгляд.
Что, если она так и не проснулась, и это продолжение кошмара? Что, если Альбина не пропадала, а всё ещё ждёт её в машине, рядом с альбомом для рисования и бутылкой-непроливайкой? Что, если вообще ничего не случалось, а они на полном ходу несутся по трассе? Водители иногда засыпают за рулём…
Оксана осторожно поднялась, пощипывая кожу на бедрах – хотела проснуться, но не просыпалась. Открыла кран над ванной – смрадный запах сбивал с ног. Не канализация – вонь стоялого болота.
Закрутив смеситель, высунулась в коридор.
– Папа! У тебя что-то с водопроводом! Вода жутко воняет!
– Я ничего не чувствую, – отец повёл своим острым носом. – Дом старый, может, трубы проржавели?
– Я возьму в магазине бутилированную, – решила Оксана, на ходу натягивая джинсы. – Скоро вернусь. Не забудь, нас ждут в отделении.
Не разжимая губ, поцеловала отца в подставленную сухую щеку – зубы она так и не почистила – и выскочила на улицу.
Сперва Оксана с наслаждением несколько раз вдохнула осенней свежести. Солнечное блюдце висело над полысевшими кронами каштанов. Проветрить голову – вот что было сейчас необходимо. Собраться и с холодной головой обдумать, что делать дальше.
Она нащупала в кармане джинсов карту и сжала, точно пластик был якорем, удерживающим её на стороне реальности.
Вопросов полицейской она не боялась. Та женщина иногда говорила жёстко, грубо, но в её словах слышалась подкупающая честность, и это нравилось Оксане после всех недомолвок, после тайн и истерических перепалок с матерью, неизменно заканчивающихся Оксаниным побегом из дома.
Она вернулась в мамину квартиру сразу из роддома, а появление матери в палате списала на собственную усталость, послеродовую депрессию или бред. Казалось правильным всё забыть: Альбина чудесным образом умиротворяюще действовала на бабушку, и постоянные обвинения на какое-то время действительно прекратились. Ненадолго. Чтобы потом вспыхнуть с новой силой.
Камнем преткновения всегда был Артур. Оксана всё ещё любила его и, когда он явился с цветами, готова была простить все его пьяные посиделки и безденежье. Тогда мать снова окрестила Оксану шалавой, пеняя на схожесть дочери со сбежавшим кобелём-отцом.
– Поплачешь ещё! – прошипела на прощанье. – Останешься одна с придурошным дитём на руках, как я осталась! Вспомнишь мамины слова!
Плюнула – как прокляла.
Оксана вздохнула, сбавляя шаг, огляделась.
