Он встал и не говоря ни слова пошел к лесу. Когда они зашли в чащу, что то словно отпустило их, проклятье открытого пространства больше не довлело, деревья защищали их своими кронами, из леса не хотелось уходить никуда. Никуда. Ивану хотелось остаться здесь, тут было надежно. Открытый склон – это невозможное… это все ветер и небо, они слишком пусты и тревожны. Клим шел медленно, как во сне, иногда он смеялся сам себе и покачивал головой, потом снял кепку и швырнул её далеко в сторону. Иван не боялся его, он понимал, что Клим просто устал.
– Выходим к горе, осталось метров триста и поворот и дальше я не пойду, не смогу. Сегодня я не могу даже смотреть на неё.
Они выходили из леса на страшный, голый спуск.
– Вот она, смотри, это она и есть – Медвежья гора.
Они стояли перед спуском, за которым далеко внизу резкой ступенью начинался подъем – подошва Медвежьей горы. Она была немного ниже той, которую они огибали, но именно она была здесь главной силой, они это знали. Она стояла так, словно бы она пренебрежительно откинулась назад, передний ее склон был покат, в середине склона как родимое пятно серела абсолютно круглая проплешина. Правый склон горы был также плавен и покат, а вот левый срывался вниз почти вертикально. От этого зрелища у Ивана закружилась голова, он не понимал, что именно пугало его здесь, но этот страх вызван был какой то неорганичностью, недостроенностью и незавершённостью всего здесь сущего. Все было зыбким, словно эти несколько холмов плавали в жидком киселе перекрученного, неверного времени. Как при землетрясении. И было ужасно тихо.
8 : 01
– …Видишь ту проплешину на склоне? Это вырубка. Там стоит домик, когда то там останавливались лесники и егеря, но это было очень давно, сейчас там пусто. Сейчас там никого. Это тебе к сведению. Не знаю, куда ты там пойдешь, но вечером ты должен прийти обратно.
Клим сидел, оперевшись на ствол кедра и не мог смотреть на гору, просто не мог.
– Что то мне сегодня особенно не хорошо. Иван, где собака? Мне нужен пёс, пусть он будет со мной.
Алтай лежал у его ног, положив голову на его ботинки.
– Если почувствуешь себя плохо, немедленно возвращайся. Впрочем, здесь никогда не бывает хорошо. Здесь всегда трясет.
Иван стоял как новичок перед прыжком, неподготовленный, усталый и испуганный, брошенный всеми, не зная куда он идёт и что будет искать, голова снова была пуста, только под ложечкой что то двоилось и почти пустой рюкзак был неимоверно тяжел. Он никак не мог решиться. Алтай, спрятав хвост между задних лап, поскуливал у отвернувшегося от него Клима.
– Я пошёл. Пойду туда, к сторожке. Что нибудь скажешь ещё?…
Он никуда не хотел идти, он цеплялся глазами за согбенную фигуру Клима и отчаянные глаза Алтая, покусываюшего его ботинки.
– Мы будем здесь или чуть сзади, за поворотом, в лесу, я не могу видеть её… Постарайся ни о чем не думать, это иногда помогает. Иди.
Иван потоптался на месте, махнул рукой его испуганной спине и пошел на спуск. Трава скользила под его ботинками и однажды он сел на задницу, сильно потянув запястья при ударе о землю. Солнце так и не вышло, но было жарко, он обливался потом, достал воду и сделал большой глоток из фляжки. Иван оглянулся, чтобы увидеть своих, но на склоне никого не было, он подумал, что они сбежали, бросили его в этом горячем поле невыносимого напряжения, непонятного страха, где тишина делает тебя калекой. Не думать и идти, так проще, так говорил сбежавший Клим. Он шел вниз по склону и однажды посмел бросить взгляд на зелёную шкуру Медвежьей горы, сосны плыли вверх по склону, словно на эскалаторе, подергиваясь стволами, как будто они были волосами на живой исполинской голове, это непрестанное движение было немыслимо и отвратительно, но он смотрел на него словно под гипнозом. Когда он очнулся оказалось, что прошел почти час, он снова стоял как зачарованный или сошедший с ума.
Едва заставив себя, он спустился к самой нижней точке подошвы. Гора нависала над ним, как сумасшедшая, зеленая, живая громада, готовая превратиться в тяжелую волну и поглотить его. Она шевелилась, склон подергивался, как шкура лошади, которую замучили слепни, в этом сером мареве границы горы были нечетки, как будто стёртые слезами, что текли из его глаз. Сердце билось так, что он не слышал своих шагов. Он был невероятно мал, он карабкался вверх, решив забыться в движении, в усталости, чтобы хоть немного вывести из себя этот голый, унизительный, очевидно отпечатанный в его собственных глазах страх не смерти – неизвестности.