Придя к такому выводу, Антонина убедила себя, что он единственный хоть как-то оправдывает и объясняет подобный ответ. То ли Сидор решил припомнить её любопытство, то ли за старика отдаривался – бог знает, но только расспрашивать дальше она не станет. Да и впредь будет сдерживаться, не больно-то хотелось. У Дарьи Митрофановны муж – охотник, вот она лучше его спросит в другой раз, как в баню к ним пойдёт, что тут за звери странные водятся. Или не звери, а какие-нибудь ещё кочевые племена, более враждебные, нежели чукчи. Или одинокий дикарь, вроде Маугли.
Одно её смущало в этих рассуждениях: отчего его было так плохо, неясно видно? В первый момент почудилось, что из-за расстояния, но общие очертания фигуры и трава под ногами виделись достаточно отчётливо…
В молчании они дошли до города, когда солнце уже коснулось горизонта и тундру заливал розовый закатный свет, а до нужного дома дошагали уже в первых сумерках. Вежливо распрощались у порога. Антонине почудилось, что хмурый Березин хотел сказать что-то ещё, но промолчал, поэтому девушка пошла домой ужинать, а он…
А он и правда хотел.
Сидор не любил пустой болтовни и многословия, ему не требовалось столько общения, сколько иные жаждали – до того, что без чужого внимания буквально чахли. Но он и не дичился людей, мог оценить и беседу, и собеседника – если было что оценивать. И неплохо разбирался в людях.
В Антонине он поначалу обманулся, посчитав, что перед ним хрупкая слабая барышня, которую надлежит обеспечить условиями жизни, возможно более приближенными к тепличным, и не беспокоить лишний раз, но в ней быстро проявилось наследие отца. Покойный Фёдор Иванович тоже на первый взгляд казался человеком тихим, кротким даже и покладистым, но характер под той наружностью был – дамасская сталь.
Насколько уж крута нравом Антонина Фёдоровна, он разобраться пока не успел, но немного успокоился на её счёт: девица была стойкой, упрямой и волевой, работы не чуралась, с бесхитростным бытом освоилась скоро и тем успокоила совесть Березина. С божьей помощью может и перезимует спокойно.
Но приглядывать за ней Сидор продолжал, и чем дальше, тем более занятной её находил. Или забавной? Всякого понамешано: тут и строгий специалист в своём деле, когда доходило до работы, и обычная молодая девушка с этими её кокетливыми бестолковыми шарфиками и тонким, зато красивым пальтишком, а порой и непоседливый ребёнок, которому всё любопытно.
А тут и знать её совсем не требовалось, чтобы заметить наивную детскую обиду. Конечно, скрыли интересное, не дали в руки желанную игрушку!
Проводив расстроенную Антонину до дома, Сидор собирался заговорить об этой её обиде, только верных слов не нашёл, а потому махнул рукой. Пусть уж ворчит, если хочется. Устала, переволновалась, с кем не бывает.
И забыть бы об этой мелочи, ведь есть дела поважнее, а только вскоре его принялся точить непонятный червячок беспокойства. И по дороге до холодного и пустого холостяцкого дома Гаврилы Лапина, умелого охотника и нелюдимого одиночки, и после, пока возился с нехитрым ужином, и за чаем, и даже потом, когда при мягком свете керосиновой лампы занимался мелким ремонтом, которым хозяин дома пренебрегал, и потому накопилось его немало.
Наконец, к ночи уже, Сидор признал, что напрасно не поговорил с расстроенной барышней сразу. Всё же им работать вместе, не дело это – плодить пустые обиды. И досадно было, что скрывать, от её недовольства. Разговор пришлось отложить на потом, не ломиться же к девушке среди ночи, да и наутро у него имелись другие планы.
Катер до угольных копей и обратно ходил несколько раз в день. До рассвета отвозил шахтёров, после полудня – доставлял тех, кому требовалось от поселения попасть в Ново-Мариинск, привозил «верхних» работников и вечернюю смену, а вечером в два захода возвращал всех по местам. Им же при надобности пользовались те, кто из города работал в поселении, или – ссыльные, кого за хорошее поведение порой отпускали в город. Сидор поначалу хотел успеть на первый, чтобы пораньше добраться до копей и поговорить там о покойном, но передумал и для начала решил опросить соседей убитого. И не прогадал.
