– Уж извини, что вижу – о том и говорю. Я, знаешь ли, болтаю редко, зато наблюдаю часто, и взгляд у меня намётанный. Что там про тебя сплетничают – это мне без интереса, а только своим глазам я верю. Видел я, как ты с ней любезничаешь и как поглядываешь. На себя похож становишься, а не на медведя. Не по нутру тебе, что я говорю, но ты дослушай, всё ж доскажу. Может, у чукчей вера эта их наивная и простая, да только правда – она всегда в простоте. И не зря они тебя Умкы зовут. Шаман бы сказал, что в тебя дух медведя вошёл. Кэль-эт. То ли слабину почуял, то ли, напротив, силу, – кто его разберёт. Не сказать, чтобы злой, но и не добрый. И ты нынче только наполовину – Сидор Березин, а вот на вторую – Умкы. И в тундре тебе оттого так вольготно, и народ весь побаивается – что кочевой, что наш. И тебе только самому решать, отпустить духа этого и стать человеком или окончательно омедведиться. Тундра большая, тундра примет.
Старик умолк и захрустел печеньем, опустив глаза, а Сидор несколько секунд разглядывал его, оглушённый и озадаченный откровениями. Прежде чукотские сказки Ухонцев рассказывал именно как сказки, а теперь всё прозвучало слишком серьёзно, не как очередная байка. И грозно отчего-то.
Березин наконец по-звериному тряхнул головой, приводя себя в чувство и сбрасывая гипноз стариковского голоса. Вот же заморочил! Сидор уже почти поверил, что тот и впрямь что-то этакое углядел. А то бы он сам не заметил, случись подобное…
– Вам бы артистом в театре служить, – проворчал он. – Будете иметь успех.
– Театра тут нет, да и положение не позволит. – Ухонцев явно не обиделся. – Про что ещё тебе рассказать?
Они ещё немного поговорили об отвлечённом. Старому графу гость был в радость, да и Березина он любил, может, не как родного сына, но как близкого человека – точно. И поговорить с ним можно было свободно. Ухонцев похвастался парой новых приобретений своей обширной коллекции, среди которых оказался и замеченный Сидором гарпун, а потом и родных вспомнил. Те ехать к отцу не спешили, но писали часто – делились новостями и просили вернуться. Кажется, в подобное уже никто не верил, но привычка осталась, да и уговоры эти явно доставляли старику удовольствие.
У Сидора других новостей, кроме покойника и Бересклет, не имелось, так что он по большей части слушал: ему разговоры с Ухонцевым очень нравились.
И это тоже был повод задуматься о странных откровениях про медведей и духов и припомнить свои же недавние мысли. Ему нравилась эта земля, но довольно ли её одной для счастья? Да, ему спокойно здесь, но насколько это хорошо?
Откланялся Березин где-то через час и отправился к школе, занятия как раз должны были закончиться. Подумывал прихватить печенья и угостить Бересклет, но не тащить же украдкой, а просить постеснялся: старик с него с живого не слезет после такого, до конца жизни припоминать станет.
Лаборатория в доме учителя интриговала, но спешить с обыском не хотелось, стоило до конца разыграть карту неведения и веры в несчастный случай. Смысла для спешки Березин не видел, у убийцы было полно времени, чтобы избавиться от всего предосудительного, если оно имелось.
С Верховым до начала расследования Сидор лично знаком не был, но в лицо знал и отвечал на приветствия. Сложно было не заметить ещё одного человека, который мало вписывался в окрестные пейзажи, наряду с Ухонцевым. Костюм на учителе был скромный и слегка поношенный, но всегда опрятный и ладный, а главное, это был костюм, да ещё с щеголеватыми блестящими ботинками. Наружность Верхов имел приятную: высокого роста, с узким лицом и мягкими кудрями без залысин и почти без седины, он чертами напоминал Пушкина. Имел хорошие манеры и осанку, улыбался обаятельно и открыто, да и говорил очень хорошо, несмотря на десять лет жизни в здешней глуши, почти на лоне природы.
– Добрый вечер, Сидор Кузьмич. Не меня ли вы ожидаете? – Уездного исправника учитель заметил сразу и подошёл сам.
– Здравствуйте. – Березин ответил на рукопожатие, которое оказалось неожиданно твёрдым. – Проверяю после смерти Оленева, он ли один пострадал.
– Наслышан, наслышан, – нахмурился Верхов. – Жаль его, занятный был человек! Мне теперь будет не хватать разговоров и споров с ним.
– О чём спорили?
– О, обо всём! – улыбнулся учитель. – О науке, о политике, об истории… Вы не против немного пройтись и побеседовать на ходу? Не хочу задерживаться к ужину, супруга ждёт.
– Идёмте, – согласился Сидор. – Всё же это вы были у него в четверг, верно? Вы, Кунлелю и охотник Саранский.
– Да, всё верно. Я и сам подумывал явиться, так сказать, с повинной, но, к стыду своему, слишком долго откладывал, всё какие-то другие дела обнаруживались, простите. У Оленева тогда говорили о мистике и прочем таком. Я в подобное не верю, но в качестве застольной беседы любопытно и познавательно выходит, тем более Кунлелю – прекрасный рассказчик.
– Был, – нашёл нужным уточнить Березин. – Он тоже умер.
– Невероятно! Я не знал… Погодите. Оленев, говорят, отравился, выходит, и он тоже?!
