– Следствие определит, – ровно ответил Березин.
Этот человек и прежде не будил в нём симпатии, а после столь демонстративно и грубо выказанного пренебрежения к собственной супруге вызывал неприязнь. Вот только личное отношение не основание для подозрений, которые, напротив, ещё ослабли и потеряли убедительность.
Как бы ни обстояло всё на самом деле, а в этой самоуверенности Верхов был искренен и крепко верил в привязанность к нему жены. Отчего – вопрос интересный, но к расследованию не имеющий касательства, зато подобное отношение на корню рубило крепкий, на первый взгляд, мотив и давало повод ещё сильнее заинтересоваться личностью Веры Верховой, допросить которую Сидор намеревался после окончания обыска.
Времени всё это заняло изрядно: уж больно кропотливая работа. Снять отпечатки у Верхова, до сих пор, кажется, не верящего в шаткость собственного положения, – это мелочи, тем более что и отпечатанные пустые дактилокарты имелись, и типографская краска с валиком, чтобы «откатать», да и закопчённым на свече стеклом воспользоваться в крайнем случае – невелика сложность.
А вот в кладовой пришлось повозиться. Выбрать подходящую поверхность, присыпать тонким угольным порошком, обмахнуть легчайшей беличьей кистью лишнее, приложить подготовленную клейкую полоску, благо их запасено в достаточном количестве – получать положено, а тратить не приходится. И так с каждым из нескольких десятков предметов, а с иными – и не в одном месте, и всё это – с его загрубелыми крупными пальцами, которыми ещё поди приноровись к этакой мелюзге.
Понятые, поначалу смотревшие с большим интересом, вскоре заскучали и стали потихоньку смещаться к выходу из каморки, к яркому свету и свежему воздуху, и Березин не стал их останавливать. Антонина наблюдала из-за его плеча, указывая новые цели – сначала на столе, а после и на полках, – и тоже заметно скучала.
Рутина близилась к концу, когда через дверной проём донёсся возбуждённый гул нескольких голосов, которые старались не кричать, но говорили одновременно и оттого сливались в один рой. Сидор хмуро глянул на ожидавшие его внимания предметы и решительно поднялся, не питая ни малейшего стыда за испытанное в этот миг облегчение: не любил он всю эту мороку и с удовольствием перепоручил бы кому-то другому. Но из других имелась только Бересклет, просить которую ещё и об этом было совестно.
Аккуратно раздвинув понятых и постаравшись протиснуться мимо, не вжимая разночинцев в шкафы, а если вжимая – то неглубоко, Сидор шагнул в классную комнату. Пока выбирался, действующих лиц там прибыло, хотя Березин прекрасно помнил, как запирал дверь. Ясно: Верхов открыл и теперь едва сдерживался от торжествующих взглядов в сторону уездного исправника, потому что в класс вошла Вера, следом ещё пара учителей, среди которых Сидор с лёгким чувством гадливости обнаружил Удальцову. Никак она жене и сообщила.
Вера выглядела ещё более тонкой и бледной, чем Березин помнил. Прибежала, видать, в том, в чём была дома – тёмном платье и пуховой шали, хотя обычно без пальто и шляпки не выходила, даже если день считался по местным меркам жарким. Волосы слегка растрепались, у лба собрались тонкими паутинными колечками и прилипли к коже, а глаза, казалось, совсем запали.
– Сидор Кузьмич! – прянула к нему Верхова, пытаясь отдышаться. – Не арестовывайте моего мужа! Я клянусь, он ни в чём не виноват, он не мог!
– Присядьте, Вера Ивановна, – насилу припомнил он отчество учительской жены.
– Молю, Сидор Кузьмич! – не послушалась она, порывисто схватила его за руку ледяными тонкими пальцами. – Эдуард не мог никого убить!
– Сядьте, Вера Ивановна! – твёрже повторил Сидор и, взяв её под локоть, отвёл к ближайшей парте. – А посторонних прошу покинуть помещение. – Он угрюмо глянул на дверной проём, из которого продолжали сочиться любопытствующие. Как и ожидалось, стоило начать следствие открыто, и весть об этом разнеслась по городу со скоростью степного пожара.
Под тяжёлым взглядом недовольного исправника люди смешались, стали отводить глаза и неловко тесниться к выходу, но выйти не успели: навстречу им решительно рвался ещё один желающий поучаствовать в драматической сцене.
– Матушка! – Взъерошенный и отчего-то бело-красный, пятнами, Саша Верхов буквально вкатился в кабинет, бросился к притулившейся на край сиденья женщине и сразу – ей в ноги, прижимаясь к коленям. – Матушка, для чего вы из дома вышли, да ещё вот так? Всё хорошо будет!
– Саша, ты что тут делаешь?! – Она едва сумела справиться с изумлением и машинально пригладила торчащие вихры. – Ты на уроке должен быть, ступай…
– Матушка, идёмте! Вам домой надо! – в голосе мальчишки зазвучали слёзы.
Сидор наблюдал за сценой пару мгновений, стиснув зубы. Отчаянно хотелось разогнать весь погорелый театр, даром что участники его были на диво искренними, Верхова здесь же заковать в кандалы да передать на другой берег под присмотр и прекратить слезливый балаган. Но, конечно, порыву он не поддался.
– Посторонние – вон! – тихо рыкнул он на зевак.
