Антонине вдруг стало отчаянно неловко за собственную скромную домашнюю юбку с рубахой, и за растрепавшуюся причёску, и бог знает за что ещё, но к такому гостю выходить надо было в шелках, и уж точно – не на порог тёмной деревянной избы…
– Антонина, разрешите войти? – первым нарушил молчание Березин, снял фуражку, и девушка наконец отмерла.
– Д-да, конечно! – пробормотала несмело, отступила в дом. – Проходите… Конечно…
В горницу она шагнула, чувствуя, что уже начали гореть уши, сердце колотится где-то в горле, а в голове – пусто и ветер свистит от уха до уха безо всяких кэль-эт, потому что не просто же так он при параде явился. А зачем – подумать и сладко, и страшно, и хочется в комнате запереться… Знать бы ещё, с ним или от него?!
– Эрыквын, етти? – Шагнув в комнату, Березин замер на пороге, растерянно глядя на гостя, которого явно не ждал встретить.
– Ии! – улыбнулся тот. – Ты звал, я пришёл! Говорил же, Умкы придёт! – обратился он к Антонине.
– Да, – уронила она, подошла к столу, но не села, стала с краю, сцепила нервно пальцы.
Несколько мгновений повисела тугая, вязкая, густая тишина, и девушка отчаянно думала, что это невыносимо и нужно немедленно что-то сказать, а лучше – сделать, но первым заговорил Березин. На чукотском.
Он перекинулся с Эрыквыном несколькими фразами, причём Сидор был очень сосредоточен и немногословен, а шаман – всё больше веселился. Наконец охотник рассмеялся, поднялся из-за стола, достал с верхней полки какую-то жестяную банку и с ней, бросив что-то хозяину дома явно насмешливо, а то и вовсе – издевательски, шагнул к выходу. Тот опять ответил односложно и отступил в сторону, выпуская гостя.
Только легче от этого Бересклет не стало. Так хоть на постороннего можно было отвлечься, а теперь – один только Сидор. Серьёзный, смотрит внимательно, так что и глаз не поднять в ответ.
Березин ещё пару мгновений стоял столбом, потом повесил фуражку на гвоздь, пригладил волосы и в три шага пересёк просторную горницу.
– Антонина Фёдоровна… Разрешите, я… – Он запнулся, и девушка наконец отважилась посмотреть на него прямо, не веря собственным ушам. Он что, правда растерян и – да не может быть! – смущён?! – Я хотел принести извинения за собственное сегодняшнее поведение. Я позволил себе лишнего, был груб и несдержан.
Березин не краснел, и это к лучшему, такого бы Антонина точно не перенесла, но определённо – робел. Это было так странно и удивительно: вот этот огромный мужчина, который и медведя руками заборет, вдруг – так теряется и волнуется… Глядя на него, Бересклет отчего-то подуспокоилась, сумела улыбнуться.
– Ничего страшного. Я сама была слишком резка и излишне горячна…
– Вы были правы, – возразил он. – Ах да, вот! Это вам…
Только теперь Антонина наконец заметила, что он всё это время прятал руку за спину, да не пустую.
Слегка растрёпанный, неуклюжий букет из мелких невысоких цветов – жёлтых, белых, ярко-розовых и синих – совершенно терялся в огромной ладони и всем видом кричал о том, что вот этими самыми руками и был собран.
Антонина несмело коснулась белой звёздочки с жёлтой сердцевиной, выбившейся из цветочного клубка, и переспросила, нелепо и растерянно, опять подняв взгляд на мужчину:
– Мне?..
– Вам. Я подумал… То есть хотел… – Он запнулся, выдохнул нервический смешок, пригладил волосы свободной рукой. – Чёрт побери! Я с вами как опять в училище вернулся… Слышал бы всё это учитель словесности!
Бересклет тоже не сдержала смешка, но больше не из-за сказанного – не знала она этого учителя и в глаза не видела! – а от всё тех же смущения, волнения и неловкости.
– Я хотел просить вашего разрешения ухаживать за вами, коль уж до вашей матушки отсюда не добраться и нельзя чин по чину говорить с ней.
– Ухаживать? – испуганно вскинулась Антонина. Конечно, она с самого начала ждала чего-то этакого, потому что и мундир, и робел он не от одних только невысказанных извинений, но всё равно – не была готова.
Ни к чему не была готова, а в первую очередь – к нему, вот такому, неуверенному, словно безусый юнкер. Немногословный, хмурый, решительный Березин, и вдруг – вот…
– Вы мне очень нравитесь. Я и сам до сего дня не понимал, насколько, – проговорил он тихо, увереннее, явно сумев взять себя в руки. – Вы не только красивы, но умны, решительны и благородны. И я почту за честь, если вы дозволите… – Он опять запнулся, запутавшись в словах, и Антонина поспешила сгладить неловкость:
– Вы мне льстите, я совсем не такая!
– И такая, и ещё лучше! – заверил он, поймал её ладонь, заставив вздрогнуть от неожиданности. Бережно вложил в тонкие пальцы хрупкие стебельки тундровых цветов, но после не выпустил руки, спрятал в своей – широкой, твёрдой, горячей. – Признаться честно, я весь день придумывал, что сказать, и вроде неплохо выходило. Верите – ни слова не помню! – Улыбка вышла кривоватой, но тёплой.
– Надо было записать, – предложила Бересклет, насилу оторвав взгляд от цветов и подняв его на лицо мужчины.
Всё же удивительно хорошо ему без бороды…
– Бумаги и карандаша не было. Да и как, если я цветы собирал?
